вперед, как будто это приблизит его ко мне.
- Я не сдамся, потому что отказываюсь жить без тебя, это же очевидно.
Я отворачиваюсь от окна, но в трубке раздается его голос, бешеный и взволнованный.
- Не надо, - умоляет он, морщась. - Пожалуйста. Просто дай мне пять минут. Уделите мне пять минут своего времени, и я уйду.
- Ты вернешься во Францию?
Я не знаю, почему от этой мысли у меня сводит живот почти до тошноты.
-Нет, - его челюсть сжимается. - Но я оставлю тебя одну на ночь, - уточняет он. - Пять минут. Пожалуйста.
Я рассматриваю его еще мгновение, мое лицо повернуто к нему, но тело повернуто под углом. Я все еще так злюсь, когда смотрю на него. Предательство гремит в моей груди так же свежо, как день, когда я узнала об этом. И все же я не могу заставить себя отойти от окна.
- Две минуты.
Облегчение мелькает на его лице, легкая улыбка растягивает его губы и заставляет мою киску сжаться.
- Хорошая девочка, - мурлычет он на протяжении всей фразы, вызывая возбуждение внизу моего живота. - Как дела? Ты заботишься о себе?
Его глаза нетерпеливо обшаривают части моего тела, которые он может видеть тремя этажами ниже, как будто пытаясь самому оценить ответ.
- Да.
На самом деле так и есть. Как бы сильно я ни скучала по нему, как бы ни была сильна боль, которую он причинил, я не позволила этому сломить меня.
Диетолог, к которому я начала ходить, когда мы еще были вместе, помогла мне понять первопричины моих расстройств пищевого поведения. Она научила меня использовать механизмы совладания, когда я чувствую, что голос поднимает свою уродливую голову.
Путь к здоровым отношениям с едой долог, и его окончание пока неясно, но… У меня все получается лучше.
Я немного прибавила в столь необходимом весе. Хотя цифры на весах приводят меня в ужас и вызывают желание побежать в ванную, чтобы немедленно устранить проблему, я не могу отрицать, что изменения, которые я наблюдаю в своем теле, к лучшему. Исчез туман в голове, головокружение и глубокая слабость в костях. Теперь моя кожа сияет здоровьем, волосы блестят так, как я их никогда не видела, а фехтую я лучше, чем когда-либо.
Психотерапевт также помогла мне понять, что мне нужно установить границы со своими родителями. Для моего отца это означало полностью отказаться от него. Он никогда не собирался менять свои привычки или прекращать различные издевательства надо мной. Эти отношения были непоправимы, и я обнаружила, что даже не хочу пытаться.
В тот же день, когда я прервала его, у меня состоялся эмоциональный разговор с мамой. Она была взволнована, когда взяла трубку, ее голос был пронзительным и взволнованным.
- Я слышала, что ты сказала своему отцу. Ты в своем уме? Тебе нужно позвонить ему прямо сейчас и извиниться. Если ты будешь молить о прощении, он, возможно, предпочтет забыть, что это вообще произошло.
У меня на глазах выступили невольные слезы еще до того, как она закончила предложение, внезапно вырвавшиеся на свободу подавленные годами эмоции.
- Почему ты не смогла защитить меня, мама? - Спросила я, скрывая дрожь в голосе. - От него и от всего остального.
- Я это сделала! Я позаботилась о том, чтобы никто не мог тебя критиковать .
- Нет, ты меня унижала. Ты включила другой вид унижения и позволила ему втаптывать меня в землю, пока это почти не сломало меня. Может быть, твои намерения были благими с самого начала, но ты позволила собственной травме ослепить тебя и наказал меня за это. - Мой голос срывается на следующих словах. - Почему ты не гордишься мной?
Я не был уверена , чего я искала – возможно, подтверждения или завершения. Ответы, определенно.
- Конечно, я горжусь !
- Тогда почему ты не можешь мне сказать?
На другом конце провода меня встретила тишина.
-Мне не следовало бы просить тебя о добром слове. Тебе нетрудно перечислить все мои недостатки – неужели тебе так трудно найти во мне одно искупающее качество?
-О, дорогая, - говорит она. - Нет.
-Меня тошнит, мам. Почти после каждого приема пищи с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать
Психотерапевт помогла мне подготовиться к этому разговору, но именно Тристан дал мне силы сделать это. До того, как наши отношения распались, он был единственным, кто постоянно был рядом со мной, моим величайшим защитником и истребителем всех сомнений в себе, которые у меня когда-либо были. Я сомневаюсь, что без него нашла бы в себе силы предпринять эти шаги, чтобы исцелить себя.
Я, конечно, не знала бы, что заслуживаю в миллион раз лучшего.
- Мне так жаль, - выдыхает она, теперь беззвучно плача. - Я никогда не хотела этого для тебя, я просто не хотела, чтобы тебе было больно.
- Ты была так занята беспокойством о том, как мир может причинить мне боль, что так и не поняла, что ты была той, кто причиняла мне боль, - говорю я. - Все изменилось, мама, и я больше не потерплю того, как ты со мной разговариваешь, того, как ты принижаешь меня. Итак, у тебя есть выбор. Либо ты понимаешь, о чем я говорю, и меняешься, либо нет, и, как папа, мы идем разными путями. Подумай об этом и дай мне знать о своем решении.
- Мне не нужно думать об этом, милая, конечно, я изменюсь. Я... я не знаю, будет ли это идеально за одну ночь, но я постараюсь .
Облегчение от ее слов было сокрушительным. Большая часть меня действительно верила, что в тот день я потеряю обоих родителей.
Я не настолько наивна, чтобы думать, что все волшебным образом наладится, но я могу успокоиться и быть счастливой, когда меняются намерения.
И до сих пор прогресс был медленным, но очевидным.
Я знаю, Тристан был бы в восторге услышать это, узнать, что я забочусь о себе и даже больше, чем он мог надеяться, но я ему не говорю. Нет смысла притягивать его ближе, когда я пытаюсь оттолкнуть его.
- Это здорово, - говорит он. - На улице довольно темно, так что я мало что вижу, но ты действительно хорошо выглядишь.
Мое сердце снова сжимается, я счастлива, что он сделал мне комплимент.
- Может быть, это потому, что мы давно не разговаривали, - съязвила я, желая собственной мелкой мести за то, как он причинил мне боль.
Он морщится, но это его не останавливает.
- Нет, этого не может быть. Ты всегда была сногсшибательной, - легко говорит он. - С другой стороны, наша разлука определенно является причиной
