А вот и дорога. Не то чтобы шоссе, но все же дорога. Xоть и занесена снегом, но вот явные колеи от колес, от машин. Значит, ездят тут. Что ж, пойдем по дороге. Вправо, влево? Черт знает. Ладно, влево.
Ноги не идут. А надо идти.
Сколько уже отмахал? Километр, два? И хоть бы один указатель. Куда я вышел? Не понять. Терра инкогнита. Туман наползает полосами, затягивает дорогу и лес. Никто никогда по этому проселку не ездит.
Уже больше часа тащится Круглов по дороге. И кажется ему, будто во сне он видит два светящихся глаза в туманных ореолах…
Скрежет тормозов. Грузовик останавливается, из окошка зло кричит шофер:
– Тебе, отец, жизнь надоела? Идешь-шатаешься, под колеса чуть не угодил!
Круглов тупо смотрит на молодое толстощекое лицо.
– До Ленинграда далеко?
– Чего? – не слышит водитель. – Чего ты бормочешь?
– До Ленинграда…
– Это ты в Питер идешь? – хохотнул шофер, – Ну даешь, отец! Садись, довезу тебя до Всеволожска. А там электричка.
Он глядит, как Круглов беспомощно пытается занести ногу на ступеньку кабины.
– Пьяный ты, что ли?
Спрыгнув, шофер подхватывает Круглова под мышки, подсаживает в кабину. И, снова сев за руль, в слабом свете приборной доски всматривается в неожиданного пассажира.
– Вы мокрый весь, – говорит. – По лесу, что ли, ходили?
– Ошибка, – бормочет Круглов.
– Чего?
– Ошибка…
Парень, покачав головой, трогает машину. Гонит вовсю. Наверное, учуял, что с этим человеком что-то неладно.
Вот станция, слабо освещенная двумя-тремя фонарями, тоже изнемогшими от непогоды, от трудного начала весны. На перроне пустынно, если не считать сидящего на скамейке человека – согбенной неподвижной фигуры в тулупе или в салопе, не разберешь.
– Бабуся, – обращается к ней шофер, – не подскажешь, когда электричка на Питер?
Фигура поднимает усатое лицо:
– Кривожопый стекольщик тебе бабуся.
– Ну ошибся я, – обижается шофер. – Сразу кривожопый… Когда электричка?
– В десять сорок.
– Вы посидите тут. – Шофер усаживает Круглова на скамейку.
Он довез ненормального пассажира до станции, ни копья с него не получил, плюнуть бы да уехать, поскорее до теплого домашнего уюта добраться, а что-то держит его тут. Как последний дурак, идет к кассе, стучит в непрозрачное стекло, выкладывает кровные сорок копеек, возвращается к Круглову, сует ему билет:
– Возьмите. Поезд через полчаса – дотерпите? Ну, счастливо вам.
Плохо помнит Круглов, как сел в электричку, как ехал сквозь тусклую муть, трясясь от быстрого движения, а может, от озноба. Плохо помнит, как добрался до Купчино, до Будапештской улицы, – ноги сами довели. Говорят, так бывало, когда-то давно, в великую лошадиную эпоху, у смертельно уставших лошадей.
Галя, уснувшая в кресле, слышит, как пытаются вставить ключ в замочную скважину. Стряхнув сон, бежит в переднюю, щелкает выключателем, отворяет дверь.
– Господи!
Только это и смогла вымолвить. Сдирает с Круглова тяжелую и мокрую одежду, неподъемные от лесной воды ботинки, тащит его, полуспящего, полуживого, в ванную.
Уже лежа в теплой воде, Круглов просыпается от собственного кашля. Он видит Галю в дверном проеме, хрипло спрашивает:
– Который час?
– Без четверти три. Где ты был, Юра?
– Седьмого марта, – бормочет Круглов, закрыв глаза. – Ты напиши… срочно те… телеграфь… чтобы ничего… никуда…
– Кому – напиши? Что – седьмого марта?
– Седьмого… Нет, нет… ошибка это… Ошибка, ошибка…
– Какая ошибка? Юра, я не понимаю, о чем ты…
Но Круглов опять уплывает в мутное беспамятство.
Когда возвращается сознание, он видит, что лежит в своей постели, под привычным одеялом, а рядом на тумбочке – чашка с красноватым питьем, флакончики какие-то, градусник, металлическая коробочка, в какой кипятят шприцы. Серенький день глядит в окно, не обещая радости. Круглов соображает, что болен, что сильный жар у него.
– Галя, – хрипит он.
И заходится в приступе кашля. Опять обступает его докрасна раскаленная страна фантастических снов. Ох, это скорострельные пушки бьют с немецкого миноносца… торпедный катер, выйдя на редан, мчится сквозь всплески огня, и он, Круглов, в шлеме и защитных очках, вцепился в рукоятки пулемета, прицеливается… Толчок! Сброшены обе торпеды… Что-то больно жалит в руку… Осколок?..
Он открывает глаза и видит склоненное над ним Галино лицо.
– Тихо, тихо. Не дергайся, – говорит она.
Выдернув иглу шприца из его руки, массирует ваткой место укола.
– Ну как ты, Юрочка? – устало улыбается Галя.
– Что со мной? – с трудом шевелит он языком.
– Воспаление легких. Двустороннее. Ты совсем очнулся?
Он хочет сказать, что надо в больницу, нельзя же с тяжелой болезнью дома… измучается же она… но сил нет… совершенно нет сил… никогда не болел, и нате вам… двустороннее…
Теперь что-то африканское, обезьяны прыгают… ах, это Клеопатра выскочила из клетки… Стой, куда ты?.. Назад, нельзя по деревьям… Он бежит по какой-то аллее, в густой тени платанов, а впереди – горы, и откуда-то появляется Штейнберг, на нем штормовка, соломенная шляпа и почему-то красный галстук… Красное – знак опасности?.. Знак опасности… Лицо у Штейнберга замкнутое, суровое, он предостерегающе взмахивает рукой…
Жарко, жарко. Круглов просыпается весь в поту и видит в окне четырехугольник ночного неба с одинокой звездой в левом верхнем углу. Горит на тумбочке настольная лампа, завешенная полотенцем. А сухость во рту такая, какая бывает только в Сахаре. Почему в Сахаре? – сам удивляется географической мысли. А, вот почему: сухость – Сахара… звучит похоже… Черт знает что…
Повернув голову, Круглов видит на диване у противоположной стены фигуру спящего человека, укрытую пледом. Галочка. Бедная девочка, сморило ее. Спи, Галка, спи. Вот только попить бы. Он тихонько шарит рукой по тумбочке – ох! Что-то падает и разбивается со звоном. Галя вскакивает с дивана и, запахивая халатик, подходит к постели Круглова. Вот те на! Это не Галя. Незнакомая маленькая женщина с круглым, как луна, лицом, в очках.
– Извините, – бормочет Круглов. – Я хотел…
– Хотите пить, Георгий Петрович? Сейчас.
Какая вкусная, какая прохладная вода. Он выпивает полную чашку, просит еще.
– Кто вы?
– Елизавета Иванна я, – приветливо сообщает маленькая женщина. – Медсестра я. С Галиной Леонидовной работаю.
– А где Галя?
– Она меня попросила у вас подежурить. А сама улетела. Беда там случилась. Галин папа умер.
Сиротливо мерцает в окне одинокая звезда. Боже, какое одиночество… ужас какой…
– Выпейте, Георгий Петрович.
Его губ коснулось холодное стекло. Он открывает глаза, послушно пьет из рюмочки, морщится от горького вкуса капель.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
