— А мост через Темзу еще не построили, — сказал он стоявшему рядом крепкому мужчине в простеганной куртке и кольчужном капюшоне. — Когда я был тут последний раз, шли разговоры, что король Стефан собирается возобновить строительство лондонского моста. Похоже, все руки не доходят.
— Давно вы тут были, сэр Артур? — отозвался его спутник с заметным иноземным выговором.
— Более двух с половиной лет назад. Давно.
Они как раз проплывали мимо Тауэра. Когда Вильгельм Завоеватель только начал возводить эту непривычную для Англии огромную цитадель, она внушала лондонцам страх и ненависть. Теперь же они с ней свыклись и даже гордились этой внушительной громадой с башнями, куртинами, бастионами, а также окружающими Тауэр широкими рвами, где нынче с удочками сидели местные мальчишки. Артур и его спутники тоже не могли отвести взор от этих серых гладких стен, гордо возносившихся над округой. Они видели развевающееся наверху знамя, отблески утреннего солнца на касках стражников на зубчатых парапетах, рассматривали округлые арки верхних этажей, обрамлявших прорубленные в моще стен окна. В одном из них Артур заметил мелькнувшее светлое покрывало женщины и неизвестно почему вдруг ощутил беспокойство. Но заставил себя отвлечься, вновь смотрел на снующих по берегу людей, на высившиеся за стеной Сити колокольни церквей, на легкие, как вуаль, дымки от очагов на фоне светлого неба.
— Вон круглая башня Темпла! — радостно указал он. — И, провалиться мне на этом месте, если нас не встречают!
Приблизившись к набережной Темпла, корабельщики спешно спустили парус, гребцы подняли весла на борт, только кормчий еще орудовал большим веслом, направляя судно. Артур сделал взмах, и три следовавших за первой ладьей судна тоже приготовились пристать к берегу. Артур привел в лондонский Темпл корабли с грузом, он загодя послал вестового с сообщением, и теперь навстречу им вышел сам сенешаль Ричард Гастингс.
Наконец корабль уткнулся в покрытые водорослями бревна пристани, один из матросов спрыгнул на причал с просмоленной веревкой в руках, на берегу ему помогли пришвартовать корабль и опустили сходни. Артур сошел с корабля как истинный рыцарь-тамплиер: его белый плащ с алым крестом развевался на ветру, позвякивали звенья кольчуги, рука небрежно покоилась на рукояти меча.
— Сэр Ричард Гастингс, — он почтительно склонился, — да пребудет с вами милость Господня.
— И с вами, паладин [76].
Они шагнули друг к другу и обменялись крепким рукопожатием.
— Вам повезло с погодой, друг мой, — улыбаясь, заметил Гастингс. — Я не припомню более сырой и дождливой весны, а тут словно по милости Небес такое солнце!
— Сырая, дождливая весна! — мечтательно повторил Артур. — Господь свидетель, что может быть заманчивее для человека, который столько времени изнывал в жарких песках Леванта!
Артуру полагалось проследить за выгрузкой товаров, но сенешаль Гастингс сказал, что поставит тут опытного человека, и они задержались только для того, чтобы посмотреть, как по сходням с одного из кораблей ведут красивого коня рыцаря. Это был прекрасный, серый в яблоках жеребец с явной примесью арабской породы: легкая светлая грива и хвост на излете, красивый изгиб холки, узкая благородная голова. И никаких тебе мохнатых щеток у мощных копыт, низкого крупа и широченной груди рыцарского коня. Это была явно скаковая лошадь, и в Англии такие стоили неимоверно дорого.
— Вижу, сэр Артур, вы вернулись из Святой земли небедным человеком, — заметил Гастингс, разглядывая прекрасное животное. — Хотя с вашими-то способностями… Признаюсь, я безмерно рад, что вы стали рыцарем ордена Храма.
— Но только на время. Я сам настоял на этом, когда проходил обряд посвящения от самого Великого магистра Бернара де Тремеле. Он счел меня достойным братства, однако я всегда помнил, что у меня есть незавершенные дела в Англии. И вернулся, когда обговоренный мною срок службы подошел к концу. Но как-то неудобно было расставаться с плащом храмовника в море, когда рядом не было старшего по званию, который бы освободил меня от наложенных обетов.
На лице Гастингса появилось легкое разочарование. Но он ничего не сказал, зато отметил, что крестоносец произнес слово «помнил». Неужели он разобрался в своем прошлом?
Они как раз проезжали мимо круглого храма Темпла, где недавно установили стелу с изображением двух воинов на одной лошади. Артур, указав на эту эмблему рыцарей-храмовников, произнес:
— Ранее я считал, что изображение двоих всадников на коне означает бедность братства. Но, побывав в Леванте, понял иное: это знак взаимовыручки тамплиеров. Ибо только так, выручая друг друга и всем делясь, они могут быть истинной силой, способной выдержать все, с чем им приходится столкнуться в борьбе с неверными.
Да, Артур еще весь был под впечатлением своей жизни в Иерусалимском королевстве. И так как командора Осто в Темпле сейчас не было, ничто не помешало сенешалю Гастингсу по окончании дел с привезенным Артуром грузом уединиться с ним в отдельном покое.
— Святая земля — это особый край, — говорил Артур, и по его смуглому красивому лицу пробегали тени. — Я ходил по улицам Иерусалима, я молился всю ночь на Голгофе и благоговейно преклонял колени под оливами в Гефсиманском саду… однако так и не понял, почему мы должны биться за эту землю, которая отторгает нас, как, скажем, сухая палестинская почва отторгает корни наших дубов и ясеней.
— Это кощунственные речи, брат! — сурово отвечал Гастингс. — Мы охраняем от неверных город Гроба Господнего.
— Скажите это тем из христиан, какие являются владетельными особами в Леванте, но не перестают терзать эту землю своими интригами и предательством.
И он рассказал тамплиеру, убежденному в особой миссии христианских государств в Палестине, какие интриги плетутся при иерусалимском дворе, как королева Малисанда Иерусалимская и ее сын Бодуэн III живут в неприкрытой вражде, какие ссоры происходят между графами Триполи и Антиохии, как равнодушно отнеслись христианские князья к захвату графства Эдесса и ничего не сделали, чтобы выкупить графа Жоселина Эдесского. А ведь захват Эдессы позволил хлынуть на Святую землю неверным с Востока. И это в то время, когда коварный Нур-ад-Дин захватил Дамаск и объединил мусульманскую Сирию под своей властью. И пока мусульмане все больше сливаются в одну монолитную силу, христиане по-прежнему относятся друг к другу с подозрением и нетерпимостью, а новое поколение, родившееся в Леванте, считает прибывающих туда крестоносцев не борцами за святое дело, а нахлебниками, желающими поживиться за их счет.
