О Дэн, Дэн, почему все оказалось такой загадкой? Как я могла быть такой дурой и поверить, даже на минуту, что между нами происходило что-то особенное?
Слишком поздно. Теперь все кончено. Слава Богу, она не дала ему ничего, что могло бы послужить материалом для его презренного отчета или как там он это называет. Слава Богу, единственный человек, которому она сделала больно, была она же сама.
Дебора захватила сумочку, что брала с собой, в свои верхние апартаменты, закрыла за собой дверь и тяжело привалилась к ней.
Ей было так неприятно говорить Джулиет о Дэне Диффене, но у нее действительно не было другого выбора. Этот человек был опасен, он пытался втереться в доверие Джулиет, и Дебора тревожилась, что он уже мог у нее кое-что вызнать.
Она прижала руки к лицу и под пальцами закрыла глаза. Как только Джулиет упомянула джерсийский ночной клуб «Лилия», она поняла, что с ней кто-то говорил. Это было не тем местом, которое Джулиет могла бы сама по себе посетить. Она была слишком хорошо воспитана и свысока относилась к подобным заведениям, даже не осознавая этого именно в силу своего воспитания. У Джулиет лоск не был поверхностным, она была рождена в богатстве, росла с чувством собственного достоинства и данных от Бога прав на особые привилегии. Дебора почувствовала укол зависти. Она вот уже почти двадцать лет жила светской жизнью и все же в глубине души не чувствовала себя в безопасности. Она больше не допускала глупых ошибок, не нарушала этикет, всегда говорила правильные вещи и правильно же поступала и казалась уравновешенной, элегантной, искушенной и полностью уверенной в себе. Но она всегда была актрисой, хотя ни разу нога ее не ступала на сцену: она всегда умела прятать в глубине души свои истинные чувства. Ее беззащитность была запрятана глубоко внутри нее, она жила той ролью, что играла все эти годы, и почти полностью воплотилась в нее. Но если копнуть глубже, старые страхи снова стали бы реальными, как всегда, и, возможно, еще более острыми сейчас, когда ей было что терять.
Дебора вздрогнула. После всех этих лет она сочла, что все тайны ее прошлого надежно спрятаны, но сейчас она видела, как легко можно откинуть иллюзорную завесу и открыть таящуюся под ней истину. Дэн при помощи Джулиет раскапывал прошлое, чтобы попытаться разрешить загадку убийства. Продолжая в том же духе, он легко мог выведать тайны прошлого Деборы, которые она так тщательно пыталась скрыть, тайны, которые могли бы повергнуть в шок ограниченный Джерси и смутить семейство, частью которого она сейчас была.
Она выпрямилась, выскользнула из жакета и повесила его в один из гардеробов, которые целиком занимали одну из стен. На двери было прикреплено зеркало; закрывая дверь, она обратила внимание на свой измученный, затравленный взгляд. Ей пришлось взять себя в руки – только один этот взгляд мог бы поведать миру, что здесь что-то не в порядке, но она не знала, как сдерживать себя дальше.
Ощущение полной беспомощности – мощное, порывистое, как приливная волна, угрожало поглотить ее и увлечь назад, сквозь годы. Ей показалось, что образ, увиденный в зеркале, видоизменился, черты лица стали моложе, заостреннее, глаза более настороженными. Они не смягчены розовато-коричневыми тенями, как сейчас, но подчеркнуты черным и окаймлены колючими ресницами, рот был мягче, полнее – с нежно-розовой, а не теплой персиковой, как сейчас, помадой. Она коснулась своих волос, и ей показалось, что она ощущает ломкость от постоянного обесцвечивания вместо кондиционирования в салоне. Она почти ожидала, что ее сшитая у дорогого кутюрье одежда превратится, подобно платью Золушки в полночь, в дешевую мини-юбку или брюки в психоделических картинках начала семидесятых.
В тот момент ей показалось, что Деборы Лэнглуа больше не существует. Вместо нее была Дебби Свифт, семнадцатилетняя девушка, испуганная и одинокая. Она думала, что все понимает, считала, что уже достаточно выросла, чтобы пустить свою жизнь по скоростной дороге. Как она ошибалась! А сейчас все это начиналось снова, прошлое кружилось в ней, как ураган, и увлекало ее – испуганную, беспомощную – с собой.
Дебора закрыла глаза, пытаясь прогнать эти видения, но было слишком поздно. Прошлое, которое она так отчаянно старалась забыть, обступило ее со всех сторон. И теперь она в такой же степени часть его, как была когда-то.
ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ
Лондон, 1971
– Эй, вы там! Сейчас же просыпайтесь! Здесь нельзя спать!
Она почувствовала на своем плече настойчивую недобрую руку, а голос был разочарованный, с уэстэндским акцентом и вместе с тем простонародный, кокни.
Дебби открыла глаза и осторожно подняла голову с заляпанной пятнами кофе стойки. Шея ее затекла и болела, во рту ощущался затхлый вкус. Рука снова тряхнула ее плечо.
– Ну-ка, берите еще кофе или уходите. Здесь так не принято.
Дебби посмотрела на темное лицо под тщательно приглаженными черными волосами и на несоответственно маленькую накрахмаленную льняную наколку, которая входила в униформу служительницы вокзального буфета.
– Нельзя ли мне еще немного побыть здесь – пожалуйста? Я больше не усну, обещаю.
– Хотите еще кофе?
Дебби напрягла свои слегка затуманенные сном мозги и попыталась решить, может ли она позволить себе такую роскошь. У нее было мало денег – в дешевой пластиковой сумке через плечо, которую она из соображений безопасности повесила на шею, а остальные ее сбережения были спрятаны в потрепанном портпледе. Но она не знала, насколько ей хватит денег. Если бы она могла прямо сейчас получить работу, тогда, может быть, все было бы в порядке, но она не была уверена, что ей удастся скоро найти работу. Нет, лучше пока больше не тратить – ведь это ее первая ночь в Лондоне.
Она слезла с табурета и подняла свой портплед.
Официантка пожала плечами и проследила, как она прошла к двери, изящная, похожая на бездомную, девушка в жакете из кожезаменителя и в мини-юбке, аккуратно семенившая в босоножках на высоких каблуках. Еще одна из беглянок, приехавших в Лондон в поисках прекрасной жизни. Дурочки, презрительно подумала официантка, глупенькие пустоголовые дурочки, один Бог знает, что из них получается – но они и знать не хотят. Она снова пожала плечами и повернулась, чтобы убрать со стойки грязную кофейную чашку и использованную пепельницу.
В зале вокзала Дебора постояла некоторое время, раздумывая, что ей делать дальше. В это время ночи народу здесь было не так много, а доски над платформами, на которых объявлялось о прибытии или отправлении поездов, оставались неподвижны. Здесь снаружи, подальше от давящей жары буфета, сквозило холодом, резкий ветер гнал смятые бумажные стаканчики, целлофановую пищевую обертку. Дебби прошла к ряду пластмассовых стульев и свернулась в одном из них, обернув себя своим жакетом из кожезаменителя.
