грацией, достоинством и обширностью своих познаний. Менее настойчивый человек отказался бы от всяких подозрений, ибо никакие обстоятельства не могли оправдать сомнений относительно этих людей, и было бы оскорблением предполагать, будто они путешествуют для чего-либо другого, а не для собственного удовольствия. Я и сам был близок к тому, чтобы поверить этому. Нельзя разве предположить, что генерал купил на бирже жемчуг, украденный у меня в Париже? Надо признать его сумасшедшим, если предположить, что камень украден его агентами, а дочь надела его под самым моим носом. Я не знал, что мне думать. В те минуты, когда чувства брали верх, я припоминал женственную нежность и милое личико Анны Фордибрас и удивлялся, как мог я сделать такое быстрое заключение. В другое время я говорил себе: берегись… Здесь кроется опасность, люди эти знают тебя, они готовят тебе ловушку! Последнее подозрение весьма скоро оправдалось. В июне три человека решили ограбить мой дом в Суффолке. Двум из них удалось бежать, третий взялся руками за медную ручку моего сейфа, но электрические провода, устроенные мною, сжали его руки, как в железных раскаленных тисках. Он с криком упал к моим ногам — и не прошло часа, как я узнал все, что мне нужно.
Да, разумеется, я ждал этих людей. На такую интуицию, как у меня, не могут действовать ни романтические, ни платонические чувства. Рассудок мой с первого же раза сказал мне, что генерал Фордибрас явился в Дипдин с единственной целью — подготовить путь более скромным гостям, следующим за ним. Окиада, мой маленький японец, одаренный чутьем пантеры и зрением орла, держался настороже в течение всех этих недель, и ни одна былинка в парке не могла быть смята, чтобы он не заметил этого. Мы приготовились с ним ко всему. Мы знали, что какие-то незнакомые люди прибыли из Лондона на станцию Сикс-Майль-Боттом за час до того, как явиться к нам. Когда они вошли в дом, мы решили задержать только одного из них. Остальные убежали, уверенные в том, что перехитрили нас. Безумцы, они стремились к воротам тюрьмы…
Я поднял вора на ноги и, угрожая ему, стал допрашивать. Это был юноша лет двадцати с некрасивым лицом и растрепанными белокурыми волосами.
— Ну-с, — сказал я, — вас ожидают семь лет каторжных работ. Постарайтесь показать, что в вас осталась еще небольшая искра порядочности, не то…
Тут я указал ему на электрические провода, которые обожгли ему руки. Он вздрогнул.
— О, я готов на все, — сказал он. — Вы ничего не добьетесь от меня. Делайте, что хотите, я не боюсь вас.
Это была ложь, он очень боялся меня. Достаточно было одного взгляда, чтобы видеть, какой он трус.
— Окиада, — сказал я, — здесь есть кто-то, кто не боится тебя. Скажи ему, как поступают с такими людьми в Японии.
Маленький японец играл свою роль безукоризненно. Он схватил труса за обе руки и потащил его к электрическим проводам. Пронзительный крик пленника заставил меня вздрогнуть — я испугался за свою сестру Гарриэт. Я поспешил выйти, чтобы успокоить ее, а когда вернулся, юноша уже стоял на коленях и рыдал, как женщина.
— Я не в силах выдержать пытки… никогда не мог, — сказал он. — Если вы джентльмен, вы не будете требовать от меня, чтобы я выдал своих товарищей.
— Ваши товарищи, — ответил я спокойно, — подонки, мошенники, негодяи и шантажисты… Самая подходящая компания для человека, который играет в крикет от команды Харроу.
Он взглянул на меня с удивлением.
— Откуда вы это узнали, черт возьми?
— По цветам вашего галстука. Встаньте теперь и отвечайте на мои вопросы. Ваше молчание не спасет тех, которые послали вас сюда сегодня. Они прекрасно знали, что вы попадетесь; они желали даже, чтобы вы попались, и соврали мне, когда вас поймают. Я далеко не такой человек, которому можно врать. Поймите это. У меня у самого есть маленькие тайны. Вы испытали на себе одну из них. Не вынуждайте меня познакомить вас с другими.
Он задумался и наконец спросил:
— Что вы намерены делать со мной? И что я выиграю, если все расскажу вам?
— Отвечайте мне одну правду, — сказал я, — и я избавлю вас от тюрьмы.
— Это очень хорошо…
— Я избавлю вас от тюрьмы и постараюсь спасти вас от самого себя.
— Вы не можете этого сделать, сэр!
— Посмотрим. В душе каждого человека всегда хранится искра Божия, которую не могут погасить ни время, ни люди. Я найду ее у вас, мой милый! О, подумайте об этом! Неужели для того стояли вы у ворот на крикетном поле в Харроу посреди любимых вами школьных товарищей, для того был у вас домашний очаг, мать и сестры, знакомые, которые всегда радовались вам, чтобы сегодня ночью тайно забраться сюда? Нет, разумеется! Душа ваша спит, надо ее разбудить… голос зовет вас к себе, рука прикасается к вашему плечу, чтобы вы оглянулись назад. Пусть это будет мой голос — выслушайте его. Он будет лучше, чем голоса тех других, которые ждут вас.
Лицо его страшно побледнело при моих словах. Час тому назад он, быть может, отвечал бы на них проклятием и бранью, но теперь вся бравада его пропала вместе с его мужеством.
Весьма возможно, что на него подействовало не мое воззвание к воспоминаниям его детства и юношества, а только страх и надежда на то, что признание будет выгодно для него.
— Я не могу много сообщить вам, — пролепетал он.
— Можете рассказать только то, что вам известно.
— Хорошо… Что, собственно, вам нужно?
— Ага! Это благоразумно с вашей стороны. Во-первых, имя этого человека?
— О каком человеке вы говорите?
— О том, который послал вас сюда. Из Парижа, из Рима или из Вены? На вас надеты французские сапоги, я вижу… Следовательно, из Парижа, не так ли?
— Называйте это Парижем, если желаете.
— А человек этот — француз?
— Не могу сказать. Он говорил по-английски. Я встретил его
