Бюва оказался в своего рода лаборатории, расположенной на первом этаже, перед человеком лет сорока двух, очень просто одетым, лицо которого показалось ему знакомым. Наклонившись над тиглем, стоявшем на ярком огне, он внимательно следил за какой-то химической реакцией, придавая ей, по-видимому, большое значение. Заметив Бюва, этот человек поднял голову и, с интересом посмотрев на него, сказал:
— Это вы, сударь, Жан Бюва?
— К вашим услугам, сударь, — с поклоном ответил Бюва.
— Прошение, которое вы послали архиепископу, написано вашей рукой?
— Моей собственной, сударь.
— У вас, сударь, прекрасный почерк.
Бюва поклонился с улыбкой, исполненной скромной гордости.
— Архиепископ мне сообщил, сударь, — продолжал незнакомец, — какие вы оказали нам услуги.
— Его преосвященство слишком добры, — пробормотал Бюва. — Это не стоит благодарности.
— Как не стоит благодарности! Напротив, господин Бюва, это очень даже стоит благодарности, черт возьми, и в доказательство, если вы хотите о чем-нибудь просить регента, я берусь передать ему вашу просьбу.
— Раз вы уж благоволите, сударь, предложить мне свое ходатайство перед его королевским высочеством, будьте добры сказать ему, что я прошу его, когда он будет не так стеснен в средствах, распорядиться о выплате мне задолженности.
— Какой задолженности, господин Бюва? Что вы хотите сказать?
— Дело в том, сударь, что я имею честь служить в королевской библиотеке, но вот уже скоро шесть лет, как нам говорят в конце каждого месяца, что в казначействе нет денег.
— И как велика эта задолженность?
— Сударь, мне понадобились бы чернила и перо, чтобы назвать вам точную цифру.
— Ну, приблизительно. Прикиньте в уме.
— Это составит пять тысяч триста ливров с небольшим, если отбросить су и денье.
— И вы желаете, чтобы вам их заплатили?
— Не скрою, сударь, что это доставило бы мне удовольствие.
— И это все, о чем вы просите?
— Решительно все.
— Ну, а за услугу, которую вы оказали Франции, вы не просите никакой награды?
— Да, сударь, я прошу передать моей воспитаннице Батильде, которая, вероятно, очень встревожена моим отсутствием, что она может не беспокоиться обо мне и что я нахожусь в заключении в Пале-Рояле. Я попросил бы даже, если бы не боялся злоупотребить вашей добротой, сударь, чтобы ей разрешили меня навестить. Но, если вы находите эту вторую просьбу слишком нескромной, я ограничусь первой.
— Мы сделаем лучше, господин Бюва. Так как причин, по которым мы вас задержали здесь, больше не существует, мы вернем вам свободу, и вы сможете сами пойти к вашей воспитаннице.
— Как, сударь, — сказал Бюва, — я больше не узник?
— Вы можете уйти отсюда, когда захотите.
— Сударь, я ваш покорный слуга. Имею честь засвидетельствовать вам свое почтение.
— Простите, господин Бюва, еще одно слово.
— Сделайте одолжение, сударь,
— Я повторяю, что Франция вам многим обязана и должна воздать по заслугам. Напишите же регенту, что вам причитается, обрисуйте ваше положение, и, если у вас есть какое-либо особое желание, смело изложите его. Я ручаюсь, что ваше ходатайство будет уважено.
— Вы очень добры, сударь. Я не премину воспользоваться вашим советом. Значит, я могу надеяться, что при первых поступлениях в государственную казну…
— …вам будет выплачена задолженность.
— Сударь, я сегодня же пошлю прошение регенту.
— А завтра вам заплатят.
— Ах, сударь, как вы добры!
— Ступайте, господин Бюва, ступайте, вас ждет ваша воспитанница.
— Вы правы, сударь, но она ничего не проиграет от того, что ей пришлось ждать, поскольку я принесу ей такую приятную новость. Имею честь кланяться, сударь… Ах, прошу прощения, не сочтите за нескромный вопрос. — Позвольте спросить: как вас зовут?
— Господин Филипп.
— Имею честь кланяться, господин Филипп.
— До свидания, господин Бюва. Одну минутку, я должен распорядиться, чтобы вас выпустили.
При этих словах он позвонил, и в комнату вошел лакей.
— Позовите Равана.
Лакей вышел. Через две секунды в комнату вошел молодой офицер гвардии.
— Раван, — сказал господин Филипп, — проводите этого доброго человека до ворот Пале-Рояля. Он волен идти, куда ему вздумается.
— Слушаю, ваше высочество, — сказал молодой офицер. Бюва опешил. Он открыл рот, чтобы спросить, кто этот человек, которого величали его высочеством, но Раван не дал ему времени на это.
— Пойдемте, сударь, — сказал он, — пойдемте, я вас жду. Бюва оторопело посмотрел на господина Филиппа и на офицера, но Раван, не понимая причины его замешательства, вторично пригласил его следовать за ним. Бюва повиновался, вытащив из кармана носовой платок и вытирая пот, крупными каплями выступивший у него на лбу. У ворот часовой хотел остановить Бюва.
— По приказу его королевского высочества господина регента этот человек свободен, — сказал Раван.
Часовой взял на караул и пропустил их.
Бюва подумал, что с ним сейчас случится удар; у него подкашивались ноги, и, чтобы не упасть, он прислонился к стене.
— Что с вами, сударь? — спросил его провожатый.
— Простите, сударь, — пролепетал Бюва, но тот господин, с которым я только что имел честь разговаривать, случайно не…
— Его высочество регент собственной персоной.
— Не может быть! — воскликнул Бюва.
— Однако это так, — ответил Раван.
— Как, значит, сам господин регент пообещал мне, что я сполна получу задолженность?! — воскликнул Бюва.
— Я не знаю, что он вам пообещал, но я знаю, что человек, приказавший мне проводить вас, — господин регент, — ответил Раван.
— Но он сказал мне, что его зовут Филипп.
— Ну да, Филипп Орлеанский.
— Ах да, правда, сударь, Филипп — его родовое имя, это всем известно. Но, значит, регент — прекрасный человек. Подумать только, что нашлись гнусные негодяи, которые вступили в заговор против него, против человека, который дал мне слово, что распорядится выплатить мне задолженность! Да, эти люди, сударь, заслуживают, чтобы их повесили, колесовали, четвертовали, сожгли заживо! Ведь вы того же мнения, сударь, не так ли?
— Сударь, у меня нет мнения о столь важных делах, — со смехом сказал Раван. — Мы с вами у выхода на улицу. Я хотел бы побывать в вашем обществе подольше, но его высочество через полчаса уезжает в Шельское аббатство, а так как он намерен дать мне перед отъездом некоторые распоряжения, я, к моему великому сожалению, вынужден вас покинуть.
— Это мне и только мне, сударь, приходится испытывать сожаление, — учтиво сказал Бюва, отвешивая глубокий поклон в ответ на легкий кивок молодого человека, который уже исчез, когда Бюва поднял голову.
