ты понимаешь в соколах? – спрашивал Козел, навалившись локтями на столешницу. – Нет? Что ж говоришь про соколов?!
– Да оставь, Козел, ладно! Не злись! Сказывай дальше!
Кое-как успокоили. Пьяный Козел сбивался, повторял одно и то ж, говорил то про Синюю Орду, то про Каракорум, то перескакивал на бесермен-бухарцев.
– …Мунгалки от прочих… У их бокка, такая шапочка на голове, тут вверх, а там шире…
– А здесь таких и нет!
– А здесь и мунгалов-то мало! Ханы да знать, а то все местные…
– Самих мунгалов, стало, в Орде и нет?
– Половцы, да буртасы, да та же вяда, булгары…
– Дивно, при старых князьях били мы их!
– Смекай! – строго сказал Грикша. – Каков пастух, таково и стадо!
– А чего будет? – спрашивал Федор. – В Орде, слышь, нестроения, Ногай одолеет али кто?
– Кто? – Козел помедлил, улыбаясь хитро-пьяно: – Тохта! Вота кто!
– И не Телебуга даже?
– Тохта! – твердо повторил Козел.
– Выходит, как там аукнется, так тут откликнется? Не весело. И без вины станешь виноват!
– Тебе бы Митрию князю сказать надоть!
– Без нас знают!
– Иван отцу передаст!
– Эх! – Козел, уже вконец запьяневший, утопил в пиве рукав. – Эх! – Он медленно размазывал пиво по столу. – Помнишь, Федька, как мы плыть хотели, князь Митрия спасать… Эх! – Он заплакал вдруг крупными слезами, мотая головой. – Ты не смотри, я. Глаза слезятся у меня!
– Как тебя Мотря устроила, не гонит?
– Не!
– А то ночуй тута!
– Не-е! – Козел мотал головой.
Мать взошла, строго поглядев на мужиков, стала доить корову. Нацедила, поставила перед Козлом:
– Пей!
– Спасибо! Спасибо…
Неверными пальцами он обнял баклажку. Пил, проливал молоко, улился, отставил. Мотая головой, бормотал:
– Эх! Думал… Не поняли… Ты, Федька, не такой. А не понял ты меня!
– Тебе, Козел, жениться нать! – сказал Грикша.
– На ком?!
– Мало ли невест на деревне!
– Сам жанись!
– Чем не любы?
– Чем, чем! Умен больно! Мой отец не хуже твово был! Может, за одним делом и в мужики записаться?
– Мужиком тоже… Крестьяне всю землю кормят!
– А я не хочу никого кормить, я хочу сам жрать!
– Не веньгай!
– Сам не веньгай! Нет, ты скажи, мой батька был кто? Да я уж лучше в холопы пойду к великому боярину!
– Что ж холоп – лучше крестьянина?
– Да, лучше! В иные холопы еще не всякой попадет! Там до ключника дослужусь али по ордынским делам! Да у князя в холопах лучше во сто раз, чем навоз ковырять!
– Нигде не лучше в холопах! – строго возразил Федор. – Когда у меня своя земля и воля, то я и человек! Муж! Вот дом – своими руками сложен!
– Воля, говоришь?! Все мы холопы! Зовут – идем, хоть на убой, хоть куда! Земля твоя? И не твоя, и не князева, великого князя, а кого назначат еще там, в Орде! А дом твой ли? Думашь, не отберут? Не заметут? Что твое? За что ухватишься? Сведут, переселят, на войну ли погонят. Надо – всех пошлют! Ты с домом-то больше холоп! Нет корня – не за что ухватить! Оставишь ли кому что? Севодни тут, завтра в Костроме, Твери, Суждали… Тут и детей не захочешь, и дому не захочешь. Чтобы воля, жить нать, как иноки вон альбо скоморохи – бродить из веси в весь! Оно с собиной-то твоей ты купец, кулак, кровосос – кем не назовут, а без нее кто? Ни кола, ни двора, ни жены не захочешь, ни детей – пропади они! Веселых женок, что слабы на переднее место, найтить завсегда просто!
Козел становился мерзок, и Федор, томясь, не знал, как с ним быть, вести ли куда, и жаль было выгонять друга… Мать нашлась. Постелила рядно, принесла шубу, велела Козлу повалиться спать. Скоро Козел, разутый, помычав еще что-то, захрапел на лавке. Грикша давно уже ушел. Федор сидел над спящим другом и с грустью думал, что прошлого не воротить. Ушел приятель детства – воротился другой, чужой ему человек и принес злые вести, и дом стал шаток, хоть перебирайся из Переяславля куда на север…
Глава 77
С Волги несло мелкой снежной пылью. Опять подморозило. Река лежала неподвижным белым извивом. Чернели уходящие туда, к устью Тверцы, ряды клетей и анбаров. Отсюда, с кручи, с высоты смотрильной башни княжеского терема, было далеко видать: вытащенные на берег и опруженные лодьи, торговые ряды, лабазы, неровные посады окологородья, суетящийся народ, черный на белом снегу.
Высокая сухощавая женщина стояла, грея руки в меховых нарукавьях, и не шевелилась. Пуховый плат на невысокой новгородской кике четко обводил точеную линию щеки. Шариками снега повисли надо лбом крупные жемчужины редчайшего, розового в отливе, поморского жемчуга княжеского головного убора. Бобровый опашень прямыми складками падал с плеч, почти скрывая носки зеленых, тоже шитых жемчугом сапожек. В руке, спрятанной в рукавах, был зажат белый шелковый плат. Она только изредка смаргивала, смахивая длинными ресницами снег, и безотрывно глядела на далекую дорогу.
Дружинники, «дети боярские», выстроились поодаль, подрагивая от холодного ветра, но тоже не смея пошевелиться, пока госпожа не подаст знака.
Но вот вдали на изломе берега, показались муравьиною чередой всадники и стали выкатываться новые и новые. Это шла, возвращаясь от Кашина, тверская рать.
Молодшие вытянули шеи, но все так же был неподвижен точеный обвод лица их госпожи, и только когда вдали, на кромке леса, просверкнули яркие корзна и разноцветные попоны княжой дружины, великая княгиня Ксения Юрьевна медленно разжала руки, обернула строгое, с большими иконописными глазами, удлиненное, в сетке чуть приметных морщинок лицо к своим дворянам и, не улыбнувшись, но как-то прояснев изнутри лицом, сказала:
– Едут!
Она подняла правую руку и плавно взмахнула шелковым платом. Тотчас гулко ударил колокол, и над Волгою полетели звуки благовеста. Княгиня медленным удовлетворенным движением свела руки, спрятав их в рукава, и отвернулась, так что вновь остался виден только точеный очерк щеки да ряд недвижных, словно замороженных, жемчужин в уборе. Почти не дрогнули складки бобрового опашня, но как-то стали строже, словно незаметно выпрямились; и выпрямились, забыв про холод, «дети боярские». А там уже кто-то бежал, и готовили встречу, и вершники выезжали из ворот. Колокола били не праздничным красным звоном, но торжественно и величаво. Мир был заключен, хоть и с потерями, и рать возвращалась непобежденной.
Княгиня стояла, все более выпрямляясь, будто звон вливал в нее новые силы, и уже казалось, что от нее самой исходит властная волна и к ней, притягиваясь, ползет и ползет бесконечная вереница пеших и конных полков.
Били колокола, и в отверстые настежь
