не видно, чтобы он преследовал тех, которые хулили вообще русскую рать и заводили непозволительные сношения с неприятелями. Товарищ Шеина Измайлов, из подражания и послушания старшему воеводе предававшийся такому же бездействию и отсутствию на поле битвы, имел при себе двух сыновей, Василия и Семена, которые вели себя не только зазорно, но и почти изменнически. Так, они заводили личные сношения с некоторыми неприятельскими начальниками, дарили их и принимали от них подарки. Например, Семен послал молодому Казановскому с себя саадак; а Василий съезжался с Захарьяшем Заруцким и Мадалинским, с некоторыми русскими изменниками и перебежчиками; принимал их к себе в стан, пировал с ними и оставлял иногда их ночевать у себя; причем говорились разные непристойные речи. Особенно невоздержен был на язык Василий Измайлов: он отзывался в том смысле, что где же «против такого великого монарха, как литовский король, нашему московскому плюгавству биться». А когда пришло известие о кончине патриарха Филарета 11икитйча, то Василий, по выражению официального документа, говорил о нем такие «непригожие слова, что и написать нельзя». Сыновья воеводы находили себе угодников и подражателей; так, стрелецкий голова Гаврила Бакин повторял речи Василия Измайлова о высоких качествах литовского короля и «плюгавстве» русских ратных людей. Вот чем старались объяснять свои постыдные поражения приближенные Шеина и его прислужники! А он на такое зазорное их поведение и на такие речи смотрел сквозь пальцы. Когда наступил недостаток съестных припасов, некоторые начальники стали торговать ими и продавать по высокой цене, думая только о личной наживе и забывая государеву службу. При таких обстоятельствах удивительно не то, что в русском войске дисциплина пошатнулась, нередко происходили брань, ссоры и драки, а то, что еще держалась какая-нибудь дисциплина и рать не обращалась в простую толпу.
Говоря о бедственном, безвыходном положении русской армии, однако не должно думать, что польское войско в это время находилось в довольстве и что оно много превосходило русских ратных людей дисциплиною и боевыми качествами.
Во-первых, численность его от битв, болезней и частых побегов также значительно уменьшилась, а после отделения Казаковского с Гонсевским, литовская армия, осаждавшая русскую, едва ли заключала в себе более 12 000. По недостатку денежных средств, жалованье, по обыкновению, уплачивалось небольшими частями или совсем не уплачивалось. Вследствие разорения окрестной страны, дурно устроенной доставки провианта и мародерства, войско терпело большую нужду и почти голодало; лошади падали от бескормицы, и число конных людей сократилось до крайности. Вместе с относительным бездействием, вокруг короля возобновились интриги и всякого рода соперничество вельмож за влияние, за староства и другие блага; причем один другому старались подставить ногу; а пока оба гетмана оставались в лагере, вражда между ними ожесточилась до того, что они едва не вышли на поединок друг с другом. Слабость дисциплины отражалась на караульной службе; она отбывалась так небрежно, что русские мелкие партии могли пробираться из лагеря в окрестности для добычи припасов и нередко в целости возвращаться назад. Только благодаря подобным непорядкам, армия Шеина могла выдерживать такую долгую блокаду. А когда настали морозы, неприятели, несмотря на обилие окрестных лесов, также сильно страдали от стужи; бывали даже случаи замерзания значительного количества людей, стоявших на страже. Меж тем как Шеиновы клевреты отзывались о русских ратных людях как о плюгавстве, в отзывах польских мы встречаем такое мнение: «Неприятель (т. е. русские) имеет над нами преимущество не только порядком и всею готовностию, но и местоположением и укреплениями своими; кавалерии нашей негде развернуться по причине гор, лесной чащи и болот; а пехота у него и лучше нашей, и вдвое многочисленнее».
Следовательно, превосходство польско-литовской армии таким образом заключалось в предводительстве. Против мужественного и деятельного короля стоял бездеятельный и неспособный воевода.
Шеин несколько раз пытался завязать переговоры о перемирии с неприятелем и, пока возможно было сноситься с Москвою, посылал туда свои донесения. Так в конце октября отправлен был один иноземец, лейтенант Петр Хенеман, с донесением и со многими письмами к боярам. Его сопровождало до 40 всадников. С Девичьей горы, которая находилась еще в руках москвитян, он направился к крепости Белой — единственным возможным тогда путем. Однако он недалеко уехал и был перехвачен неприятелем, который из отнятых писем узнал разные подробности о стесненном положении и тяжких лишениях русской армии. Хлеба было еще довольно, а во всем другом уже наступила крайняя нужда; мяса, сена, овса, пива и водки уже совсем не было; заразные болезни и водянка все усиливались, и смертность была большая. Поэтому Шеин выражал надежду на скорое прибытие обещанной помощи, т. е. Черкасского и Пожарского с 20 000 (!) войском. (Месяца через два верный Хенеман за попытку бежать обратно в русский стан был казнен к голова его воткнута на шест.) Шеин, однако, успел каким-то способом в первой половине ноября донести государю, будто сами польские военачальники предлагали разменяться пленными и заключить перемирие с условием отступить русскому войску в московские пределы, а королю в Польшу. В Москве приняли это донесение за правду, и гонцом под Смоленск был отправлен царский псарь Сычев с грамотою, в которой дозволялось Шеину заключить перемирие под означенным условием. Но в это время обложение было уже такое тесное, что Сычев не мог пробраться в русский лагерь и воротился. Тогда отправили другого гонца, дворянина Огибалова; причем тайный наказ Шеину зашит был в сапоги гонца; а для проезда через королевский стан с ним отпущено несколько поляков в обмен на такое же количество русских. Но между Вязьмою и Дорогобужем Огибалов был схвачен поляками, подвергся тщательному обыску, и тайный наказ попал в их руки. Огибалова отпустили назад, а вслед за ним в начале января приехал в Москву смоленский писарь Николай Воронец посланником от польско-литовских вельмож к московским думным боярам. Он привез обширную грамоту, в которой повторялись жалобы на вероломное поведение москвичей, начиная с избрания царем королевича Владислава, указывалась несправедливо начатая ими война, виновником которой выставлялся покойный митрополит Филарет; далее отрицалось предложение перемирия со стороны поляков, о котором ложно доносил Шеин, как это узнали они из тайной грамоты, отнятой у Огибалова. А в заключение предлагалось отправить уполномоченных на речку Поляновку для мирных переговоров. Но истинная цель посольства Воронца, конечно, состояла в том, чтобы разузнать положение дел в Москве и насколько был прочен на престоле Михаил Феодорович. Полякам все еще мерещилось возобновление Смутного времени. Боярская дума, обсудив польскую грамоту, составила также обширный ответ с опровержением всех обвинений и отправила с ним в конце января под Смоленск дворянина Горихвостова и подьячего
