Посидели, помолчали. Я вдруг ни с того ни с сего вспомнил слова Володи Головкова, которые он сказал мне перед своим возвращением домой. Буквально слово в слово я их повторил Аманулле и Хакиму:
— Мужики, не будьте никогда кровожадными по отношению к своему народу. Борясь с противником, всегда помните главную заповедь человечности — убить невиновного всегда легче, чем вновь вернуть его к жизни. Никогда не используйте данную вам власть в корыстных целях. Работайте во благо людей, а не во вред им. А вообще-то, что это я вас учу, ведь в Коране об этом уже давно все прописано. Просто не забывайте никогда мудрые слова из этой священной книги.
Потом мы еще несколько минут тискали друг друга, пытаясь таким образом доказать друг другу свою преданность. Пропустив «на посошок», да «по единой», несколькими машинами, поехали на Майдан. В тот момент я уже не думал ни о «духах», которые напоследок могли устроить засаду на дороге, ни о перелете, который для меня тоже мог оказаться последним в жизни. Все мои мысли были уже о доме, о семье и о том, как там мой отец.
Поскольку «борт» из Кабула опоздал почти на четыре часа, все это время нам пришлось торчать возле аэровокзала «Ариана», изнывая от нестерпимой жары. Я уж начал было подумывать насчет того, что борт в этот день вообще не прилетит, как вдруг заметил оживление на ВПП. «Вертушки» спокойно стоявшие до этого поодаль от вышки ЦУПа, вдруг засвистели своими турбинами, и лопасти винтокрылых машин задвигались, завращались, с каждой секундой набирая все большие обороты. Минут через пять они уже взлетали в сторону трассы Кандагар-Спинбульдак, туда, откуда по всем нашим расчетам должен был появиться «борт».
АН-12 афганских ВВС приземлялся совсем не так, как это обычно делали наши «транспортники». Он не выписывал круги над аэродромом, постепенно снижаясь к земле, а на большой скорости, с высоты километров семи, вошел в крутое пике, и уже в непосредственной близости от ВПП перешел на бреющий полет. Вот черти, и ведь не боятся ни «стингеров» ни «блоупайпов». Потому наверно и не боятся их эти афганские авиа-хулиганы, что отлично видят как летящие на форсаже советские «вертушки», пристроившись по обе стороны от «борта», усиленно отстреливают тепловые мины.
Приземлившийся самолет не стал глушить двигатели. Под рев турбин и шум вращающихся винтов, из чрева самолета выбегали облаченные в новехонькую форму новобранцы. Для них военная служба только-только начиналась, но жизнь уже поделила всю эту серую людскую массу на тех, кого смерть подстерегала в самые первые дни пребывания в Кандагаре, и на тех, кому суждено было выжить в этой безумной бойне. В отличие от меня, навсегда покидающего эти края, у них все еще было впереди. Перед моими глазами вдруг отчетливо предстал майор, заживо сгоревший в машине, и его инзибод с оторванными ногами. Какое-то неприятное ощущение тут же вкралось в мою душу. Я почему-то подумал о том, что может случиться с этим самолетом, если в одну из его турбин влетит «Стингер». Однозначно, мало не покажется, и если самолет начнется разваливаться в воздухе, спасения мне уже не будет. Даже при падении с низкой высоты человеческая плоть не выдержит удара о землю, и превратится в мешок с дерьмом. Я попытался отбросить эту назойливую мысль, а она с параноидной настойчивостью все свербела и свербела где-то в глубине моей черепной коробки.
Пока я лихорадочно копался в своих бестолковых мыслях, глупо улыбаясь провожающим меня ребятам, афганский летчик, по всей видимости — командир корабля, стал торопить всех отлетающих с посадкой, красноречиво показывая на часы и говоря, что Кабульский аэропорт их ждать не будет. Закроют взлетно-посадочную полосу, и, тогда лети куда хочешь.
Пассажиров на борту было не много, человек пятнадцать — двадцать. В основном это были афганские солдаты, отслужившие положенный срок и возвращающиеся к себе домой, да еще несколько офицеров, летевшие в Кабул по служебным делам. Я напоследок обнялся с мужиками, посмотрел всем в глаза, и резко развернувшись, пошел вглубь фюзеляжа самолета, волоча за собой дембельскую сумку и чемодан с уложенными в них личными вещами и бакшишами.
Взревев всеми четырьмя турбинами, самолет двинулся в сторону взлетно-посадочной полосы, и через несколько минут колеса его шасси оторвались от «бетонки».
Я смотрел в иллюминатор, пытаясь с высоты разглядеть местность, которую хорошо знал по картам и фото-планшетам, но ничего кроме бесконечных хребтов так и не увидел. Наблюдая за проплывающими внизу скалами и отрогами, поймал себя на мысли, что непроизвольно отыскиваю самые высокие места, где «духи» могли оборудовать позиции для пуска зенитных ракет. Чтобы отвлечься от этих мыслей отвернулся от иллюминатора и попытался немного вздремнуть. Но из этого у меня тоже ничего не вышло. Так и летел, думая, о чем-то отвлеченном, но вся эта бессмыслица, не успев зафиксироваться в сознании, тут же вылетала из головы и мгновенно забывалась.
Приземлившийся самолет подрулил не к восточной стоянке, как это обычно делали все военно-транспортные самолеты, а к западной. Эта стоянка отличалась тем, что на ней не было советского блокпоста, а стало быть, меня там никто из «представительских» не ждал. Повертев головой по сторонам и не увидев ни одной славянской физиономии, понял, что нужно искать способ как-то добраться до Представительства. Дежурившие на посту сарбозы как назло попались настолько тупыми, что я не смог от них добиться ничего путного. В итоге они порекомендовали мне пройтись до шурави на восточную стоянку. Тащиться почти два километра с тяжелым багажом в руках, у меня не было ни малейшего желания и поэтому пришлось выходить в город и нанимать такси. Шустрый афганец-таксист быстро смякитил в какое положение я попал, и сразу же назначил таксу за проезд в размере пятисот афгани. Торговаться с ним было бессмысленно, поскольку других машин поблизости не было, а ехать как-то надо было.
Минут через двадцать, на виду у удивленного ответственного дежурного по Представительству, я выгружал из багажника желто-клетчатого рыдвана все свои вещи. Подполковник никак не мог поверить в то, что я вот так вот, запросто, сел в случайную бурубухайку, и проехал на ней пол Кабула, совершенно не заботясь о своей безопасности. Он попытался даже обвинить меня в неуместной самонадеянности, попутно пригрозив доложить о моем поведении по инстанции. Но когда я из внутреннего кармана своего костюма вытащил эргэдешку и со словами: «Привет из Кандагара», сунул гранату ему в руку, тут же притих.
Сдав дежурному весь свой «арсенал», я почувствовал себя намного спокойней. Теперь меня совершенно не беспокоило, как я проведу свои последние дни в Кабуле. Самое главное для меня теперь было то, каким образом я смогу попасть в дуканы «Шахринау», чтобы прикупить там недостающие бакшиши, которыми в спешке не успел отовариться у себя в Кандагаре. Невольно поймал себя на мысли, что о Кандагаре думаю как о чем-то родном и близком. Интересно, как быстро я смогу от всего этого отвыкнуть?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
