— Обычное русское хамство… Вдруг больше не подают водки.
— Мы не пьяны, нет — мы не пьяны! — кричал Лимм. И Педоти, схватившись за Хиврина:
— Я требую коньяк, они должны подавать. Это паршивые порядки — у вас в России!
— Идем вниз к буфетчику, там все достанем, — напористо-громко сказал Ливеровский. И — Лимм:
— Вниз к буфетчику! Хорошо!
Педоти:
— Потребуем водку с мадерой!
Хиврин с энтузиазмом:
— Люблю иностранцев — расстреливайте меня!
Все четверо устремляются вниз, к буфетчику, лишь Ливеровский, покосившись на Гусева, задерживается, закуривает. Гусев вполголоса:
— А это зачем понадобилось?
— Тащить иностранцев в буфет?
— Иностранцев ли?
— Подготовка за пятнадцать ходов, — даю шах и мат.
— Мне?
— Вам.
— Ливеровский, я вас решил арестовать.
— Когда? — спросил он поспешно.
— В Самаре, завтра…
— Вам же влетит за это.
— Знаю. Наплевать! Не могу иначе.
— Ай, ай, ай! Так, значит, запутались окончательно? Струсили? Не ожидал, не ожидал…
— Мне неясен один ваш ход.
— Именно?
— Пойдете ли вы на мокрое дело?
— Догадывайтесь сами…
— Хорошо. Я тоже иду вниз.
— Не боитесь?
Гусев шагнул было к трапу, но остановился, медленно обернув голову, — так неожиданно был странен этот вопрос. Нахмурился:
— Ах, вот как вы…
— Я — сейчас — за папиросами и — вниз. — Ливеровский хихикнул, отошел. Гусев медленно стал спускаться. В окне отодвинулись жалюзи. Эсфирь Ребус спросила:
— Алло, Ливеровский?
Он на секунду присел под ее окном:
— Только что сели на этой остановке двое, наши агенты.
— Надежны?
— Как на самого себя…: Бывший помощник пристава Бахвалов и — второй — корниловец Хренов, мой сослуживец. Инструкции им уже даны.
— Нужно торопиться.
— Я бегал вниз. Настроение подходящее. Мы еще подогреем.
— Нужно сделать все, чтобы негра взять живым.
Ливеровский развел руками:
— Постараемся. Это самое трудное, миссис Эсфирь…
— Это настолько важно… В крайнем случае я решила пожертвовать собой… (Ливеровский живо обернулся к ней.) Если отбросить кое-какие предрассудки, — нетрудно вообразить, что мистер Хопкинсон может даже взволновать женщину…
Говоря это, она медленно затянулась папироской. Он молча встал, отошел к борту и плюнул в Волгу. По палубе неслась тень негра — белые зубы, белый воротничок.
— Уйдите… Совсем уйдите, — сказала Эсфирь. Ливеровский нырнул вниз по трапу. Под окном миссис Ребус негр споткнулся, как будто влетел в сферу магнитных волн, останавливающих магнето. Он сделал неудачное движение к борту. На секунду вцепился в поручни, — рот раскрыт, глаза как у быка. Бедный человек хотел сделать вид, что спокойно любуется природой. Но сейчас же, уже нечеловеческой походкой, подпрыгивая, помчался дальше… Эсфирь продолжала курить, — глядела на закат, и, если бы не струйка дыма между пальцами ее узкой руки, — могло показаться, что эта красивая женщина в окне парохода, это неподвижное лицо с красноватым отсветом в глазах — лишь приснилось черному человеку… Не добежав до кормы, он сделал поворот, схватился за голову и начал возвращаться, — руки полезли в карманы штанов, походка бездельника-волокиты… Только в пояснице какая-то собачья перешибленность. Должно быть, нелегко ему доставалась борьба с дикими чувствами, кипевшими в его артериях… Так же медленно, навстречу ему, Эсфирь поворачивала голову. О, если бы — заговорила. Нет, продолжала спокойно молчать.
— Душный вечер на Волге, — с трудом проговорил он (осклабился, встал на каблуки, зашатался). — Вы, кажется, скучаете? (Короткое движение, — как будто хватаясь за курчавые волосы)… Отчего вы так странно молчите… Миссис Эсфирь…
— Я сказала все, что может сказать женщина… Дело за вами…
Тогда с кашляющим стоном он кинулся на скамью под окном, схватил руку миссис Эсфирь, прижал к губам:
— Я хотел бежать… Я хотел кинуться в воду… Я искусал себе руки…. Молчу, молчу… Вы все понимаете… Маленький человек вздумал бороться с Нулу-Нулу… Он миллионы веков напитывал нашу кровь яростью… Нулу-Нулу — в полдень встает над лесом, над нашей жизнью. Ствол баобаба, глаз взбешенного тигра — Нулу-Нулу… Он сжег мой разум… Мою совесть… Мою человеческую гордость… Все, все — в жертву ему…
Бормоча всю эту чушь, Хопкинсон встал на скамье на колено и глядел миссис Ребус в лицо с полуопущенными веками.
— Еще, — сказала она.
— Поверните ключ в двери… Я приду…
— Еще о Нулу-Нулу…
— Он стоит над миром… Все горит — травы, леса, земля… Все в дыму, в мареве… Нулу-Нулу нюхает дым… Мужчина приближается к женщине… «Хорошо», — говорит Нулу-Нулу… И он жжет их… Огонь вылетает у них изо рта, из глаз, из животов…
Жалюзи вдруг захлопнулись. Хопкинсон оборвал на полуслове, схватился за лицо и — раскачиваясь:
— Слепой идиот, старый аллигатор, глухая птица Кви-Кви… Трех линчей мало тебе, мало…
Эсфирь сейчас же появилась на палубе. На плечах — испанская шаль.
— Вот — ключ от моей двери… Вы получите его в свое время (оглянулась направо, налево и — шепотом): сейчас ко мне нельзя, — позднее… Абраам, поговорим серьезно… (С улыбкой провела ладонью по его щеке.) Нулу-Нулу, вы мне нравитесь… Будьте все время таким… Абраам, я решила… Я связываю мою жизнь с вашей. Вы гениальный человек… А ведь рука женщины, как лапа хищной птицы… Я хватаю добычу — это мое, вы весь мой! Таковы женщины… Абраам, расскажите о вашем замечательном открытии… Какой сладкий ночной ветер, подставьте лицо, — он освежает… Что главное в вашем открытии? Из-за чего в Америке такой переполох?
Складывая руки, как насекомое богомол, Хопкинсон беззвучно смеялся:
— Я не способен, я не способен, все благоразумное выскочило из моей головы…
— Когда женщина отдает себя всю, она хочет быть гордой, — сурово сказала Эсфирь. — Предположите, что я честолюбива.
— Хорошо… (Он сжал руки, будто пожимая их страстно.) Ничего гениального нет… Я напал на это случайно… Если семена растений подвергнуть действию азота при пяти атмосферах и температуре в тридцать градусов Цельсия, то энергия, заключенная внутри семени, увеличится в десять раз…
— Азот, тридцать градусов и пять атмосфер, — повторила Эсфирь.
— Еще и фосфорный ангибрид и окись углерода, легко отдающая частицу «C»… Все это в малых примесях… Принцип: предварительное обогащение не почвы, а самих семян…
