Но на самой церемонии вновь началось буйство. Она и Лиза. И, как минимум, на шестьдесят процентов инициатором была Лиза. Лиза, которая была замужем уже двадцать три года. Но, может быть, каждая женщина обижается на это, и, может быть, каждая из них не принимает этого целиком и полностью. Вот они и хихикали, веселились. Он должен был согласиться, что зрелище было довольно нелепым: высокий, торжественный, черный, гражданский служитель, ведший церемонию, надел, как служебную форму своей конторы, длинный черный плащ и огромную широкополую черную шляпу, которую он так и не снимал. В таком виде он будто только что сошел с экрана, из «вестерна», где играл Сэма Гранта, и было ощущение, будто с равной степенью вероятности он их то ли застрелит, то ли сочетает браком. Из четырех свидетелей, а все они должны были быть местными, трое было черных: Лиза, ее подруга Пола и Сэм, бармен, а четвертый — Рене, как он сам потом отмечал — вряд ли мог считаться белым, поскольку был жирным французским евреем, почти не говорящим по-английски. Они потом до колик хохотали над всем этим. Благоприятное начало, сказал Грант. Но тогда, в момент бракосочетания, когда женщины возобновили дьявольское, неприличное, истерическое хихиканье, когда все они стояли перед черным служителем, он так яростно нахмурился и шикнул так свирепо, что, как они потом признались, напугал их до полусмерти. Во всяком случае, замолчали. Достаточно надолго, чтобы дать завершить церемонию.
Но позднее, во время празднования, Лаки и Лиза снова истерически захихикали, на этот раз вместе с Полой, которая явно недолюбливала мужчин, они не один раз проехались на его счет, как, дескать, они соорудили эту ловушку и заарканили его. Но и на этом не закончилось. Потому что в тот вечер, когда все было кончено, они связаны, «связать крепчее, чем ямайских мулов», — ржал Рене, когда все уже крепко поддали, а они ведь почти не ели, поскольку время ужина не наступило, он с Лаки пошел к себе в номер, и, довольно пьяные, они улеглись в постель. Они во второй раз за день занялись любовью, а потом Лаки лежала в его объятиях с закрытыми глазами, а он, опершись на локоть, смотрел на нее; и она тихо, но отчетливо сказала:
— Когда-нибудь я наставлю тебе рога.
Это вовсе не прозвучало обычным заявлением, пророчеством, на которые она была так щедра и за которые не отвечала. Он понял, что она почему-то злится за то, что он отнял ее «свободу», но не знал, что ответить. Молчание все длилось и не было заметно, чтобы Лаки собиралась его нарушить.
— Тогда я просто наставлю рога тебе, — хрипло сказал он.
— Нет-нет. Нет, тебе нельзя, — сказала она с закрытыми глазами. — Мне было бы слишком больно.
Грант не ответил. Неожиданно он вспомнил о том дне, когда она голой танцевала в воде в Монтего-Бей. Кажется, все больше и больше он задыхался.
— Ну, тогда, если ты мне наставишь рога, то должна разрешить мне видеть это, — сказал он еще более хрипло.
В ответ Лаки открыла глаза и улыбнулась. Она ничего не сказала. Ни слова. Просто лежала и улыбалась ему. Через секунду Грант встал и взял трусы.
— Пошли спустимся и поужинаем, — грубовато сказал он.
Он неожиданно и опасно рассердился. Она должна была хоть что-то сказать. О том, что она знает, что это неправда. На лестнице он наклонился, грубо схватил ее за плечо и грубо сказал:
— Только помни, что фантазия — это не реальность.
Снова она взглянула на него через плечо и молча улыбнулась. Что он хотел сделать, так это ударить ее. Потом она снова пошла вниз и взяла его за руку самым прелестным жестом, какой когда-либо видел Грант. Он оттолкнул ее руки. Никогда и никому нельзя говорить такое. Особенно, если ты вовсе не это имеешь в виду. Если бы перед ним был Жак Эдгар, или Фербер Морган, или даже Бадди Ландсбаум, он дал бы по роже любому из них, а то и всем сразу.
И кого же он должен был увидеть перед собой, когда они обогнули лестничную площадку и вышли в узкое фойе? Бредфорда Хита! Стоявшего у папайи в кадке! К счастью, из-за поворота Хит не видел его резкого жеста.
— Мои поздравления, Грант, — сказал выпускающий редактор с настороженной и тошнотворной улыбкой. — Мадам, примите мои наилучшие пожелания! — Он пожал им руки. — Я издали все видел. О, э… могу я вас на секундочку, Грант? — добавил он, когда они уже проходили мимо.
— Нет, — грубо ответил Грант и рванулся, но Хит держал его за руку. Лаки уже отошла.
— Я просто хотел вам сказать, что отослал свое сообщение, — говорил он, пока Грант пытался освободить руку.
— Да я хотел положить на то, что вы делаете, Хит, — грубо сказал Грант. — Делайте все, что хотите и идите на к черту!
— Ну-ну-ну! Не сердитесь! — улыбнулся Хит.
— Я не сержусь, Хит, — сказал Грант и двинулся.
— И я просто хотел сказать, — проговорил ему в спину Хит, — что только что узнал, что миссис Эбернати отдыхает у графини де Блистейн в Ганадо Бей.
Грант остановился и развернулся.
— На тот случай, если вы не знали, — улыбался Хит.
— Ну и?
— Естественно, меня удивило, почему вы не пригласили ее с мужем на свадьбу? — мягко, все еще улыбаясь, сказал редактор.
— Сообразите, — сказал Грант. — Вы же такой умный, сами, мать вашу так, сообразите. А теперь, ради Господа Бога, оставьте меня в покое! — Он отвернулся.
Дерьмо они, думал он, следуя за восхитительно покачивающимся задом и длинной прямой спиной Лаки в освещенный свечами бар, где все встали из-за сдвинутых обеденных столов, чтобы поаплодировать новобрачным, к черту их всех. До единого.
Когда через три дня позвонили из Ганадо-Бей, он не удивился и как будто предвидел звонок. А когда через день в дверном проеме появился Дуг, он точно понял, зачем тот приехал. Он был рад, что Лючия Анжелина Елена Виденди Грант все знала о телефонном звонке.
Потом, когда он шел по холлу поздороваться с Дугом, то увидел большую мешковатую медведеобразную фигуру Эла Бонхэма, который что-то обсуждал с водителем такси в нескольких футах от Дуга.
24
Из-за острого угла, под которым она сидела с новыми друзьями, опершись спиной о стену, Лаки не увидела на улице Эла Бонхэма и тогда, когда замахала рукой, улыбнулась и что-то крикнула Дугу. Она всегда была рада видеть Дуга, почему, она и сама точно не понимала, но помнила, что всегда была точно так же рада, когда он уходил. С Бонхэмом все было по-другому. Когда над верандой появилась его огромная голова, а за ней последовало медведеобразное тело, как у Коджака (только так она могла его описать), она подумала: «О нет!» — и периодически возникавшее в течение всего дня свадьбы чувство полуотчаяния вернулось еще более сильным. Ну, теперь повсюду будет болтаться эта дубина, пропивать деньги Рона, все время пытаясь что-нибудь продать ему, забирая его на плавание или на подобную чертовщину, типа этой мерзкой яхты, демонстрируя свое открытое неприятие ее, оплаченное, впрочем, той же монетой. У нее с Роном теперь будет мало времени, как уже было раньше.
