— Ну, что, — сказал он, — погуляли, отдохнули? Отряхнули душу?
Питирим пожал плечами: дескать, сам не знаю, как насчет души, но что-то вот — и впрямь произошло…
— И снова — налегке?
— А как иначе? — Питирим развел руками. — Что ж мне, дом с собою брать? Или всю ферму?
— Значит, едем? — коротко спросил, пришурясь, Эзра.
Питирим кивнул и начал медленно спускаться по ступенькам. Да, похоже, дождь под утро был изрядный, лишь недавно перестал… Раскисшая дорожка жадно чавкала при каждом шаге, ветер стих совсем, деревья с непогашенными фонарями снизу, от крыльца, смотрелись странной и ненужной декорацией, картиной, выписанной тщательно и равнодушно, эдакой еще одной картиной Левера, которую он словно специально сделал именно такой, чтоб легче было от нее бежать и не хотелось возвращаться — никогда. Во всяком случае — при жизни… Питирим протер сиденье и уселся сзади Эзры. Прежде чем машина тронулась, он обернулся напоследок. Что-то екнуло в груди и отдалось тоскливой болью, к горлу разом подступил тяжелый, вяжущий комок… В конце двора, у дальнего сарая, он увидел две знакомые фигуры. Теперь — две… Дурак Ефрем и рядом с ним — Симон. Они стояли в розовых рубахах до колен, босые, молчаливые, и, приложив ладони козырьком ко лбу, внимательно и зорко наблюдали за отъездом. Алевее, позади крыльца, — как будто она вдруг возникла ниоткуда, только ненадолго появившись среди капель дождевых, средь тишины и увяданья, — Питирим увидел Нику. Чуть ссутулившись, она стояла неподвижно, в том же самом платье, что и днем вчера, безвольно опустивши руки, и глядела на него с тревожной грустью, с мягким пониманием, и на лице ее застыла виноватая по-детски, скорбная улыбка, даже не улыбка — робкий знак ее, в которой прочитал он и прощение, и боль, и отголосок невозвратной радости, и безнадежную покорность перед теми силами, что ей досталось пробудить на краткий миг — в надежде на несбыточное чудо… Ездер тронулся. Еще каких-то несколько секунд, неуловимых и ужасно долгих, перед Питиримом простирался опустелый двор с тремя хранящими достоинство, наивно-беззащитными и одинокими фигурами, потом машина, миновав ворота, вылетела в лес и понеслась по сумрачной дороге. Эзра двигался на полной скорости, сосредоточенно уставившись вперед, и словно позабыл о пассажире. Да и Питириму в те минуты не хотелось никаких бесед. Он сам не понимал, что чувствовал сейчас. Смятение, раскаяние, раздраженье… Неуверенность и ощущение слепой, бессмысленной утраты… Чего именно? Прошедшей ночи, Ники, смысла жизни? Эк, хватил!.. Нет, все, все, кончено, упрямо уговаривал он сам себя, я возвращаюсь, да, теперь я — как птенец, случайно выпавший из теплого гнезда, но добрыми руками помещенный в прежнее жилище. Как ребенок, на пустой поляне, на траве, затеявший игру — с самим собою — в прятки. Сам вдруг спрятался и сам же отыскал себя… Вот только — странно! — что-то вслед за этим не признал в себе, какую-то заметил перемену… Если б просто внешнюю… Она-то есть как раз, но с этим можно и смириться, с этим можно жить. А вот другое, не заметное сначала… Нет, пустое, все нормально, все — как надо, ерунда! И мы себя еще покажем, дайте срок!..
— А эти двое, у сарая, — что они стояли? — неожиданно спросил он.
— Думали, — ответил Эзра.
— Но о чем, о чем им думать здесь?!
— О жизни, Питирим, о жизни. Ведь о ней всегда сподручно думать. Очень разная она бывает — и в один и тот же миг. — Возница повернулся к Питириму, и в глазах его зажегся бешеный, злорадный огонек.
— Зачем им дети, я не понимаю. Вообще — всем биксам — для чего?! Лепили бы себе подобных, как уже умеют, с заданными свойствами — и все!
— Ну, этого так мало!.. Заданные свойства затухают. Чтобы сохраниться, им нужны разнообразные мутации. Природа поступила самым мудрым образом: естественное закрепление всех изменений в детях. Ведь энергетически это разумнее всего. К тому же — безотходность производства, ежели угодно. Может быть, звучит цинично, но зато по делу. Минимум затрат энергии не столько на творение — тут жадничать как раз не надо, — сколько на внедрение полезной новой информации. Да, Питирим, дети очень нужны. Конечно, в будущем, я думаю, такого сходства — внешнего — с людьми и не понадобится, этот, с позволенья, рудимент в итоге изживут. Различные таланты будут развивать всегда, не сомневаюсь. И под них уже — подлаживать полезную для дела внешность. Все ведь только-только начинается… Издержки неизбежны. И не надо обольщаться.
— Да, но дети уже есть! — воскликнул Питирим.
— Вы правы. Было б глупо отрицать… Действительно недавно появились — на Земле. У тех, немногих биксов, напрямую связанных с людьми. А здесь пока что — темный лес. Инстинкты, примитив…
— Ну, не сказал бы… Не такой уж примитив, — с сомнением заметил Питирим, внезапно вспомнив весь вчерашний день, Лапушечку, Симона…
— Биксов как единой расы — нет. Они повсюду разные, — задумчиво ответил Эзра. — На Земле — свои, и на Девятнадцатой — тоже свои. Для разных целей, с разными возможностями… Но чего-то целого — одной породы, так сказать, — не существует. Просто как-то надо было их назвать, когда все только начиналось, вот и выдумали: биксы! А на деле они очень сильно друг от друга отличаются. Да… Времечко бежит… Вот — скоро снова дикеньких сюда подкинут, — сообщил он с непонятною усмешкой. — Эх, начнется канитель!.. Работы будет — непочатый край. А на всей ферме — только Ника-то и есть… Ну, я ей малость помогаю… Вот теперь два этих мудреца — их тоже будем подключать. На что-нибудь сгодятся… Должен вам заметить, Девятнадцатая — именно то подходящее местечко, где, пожалуй, можно было бы, без шума и неторопливо, вывести порядочную новую породу. И не биксы до конца, как все их представляют, но и, разумеется, не люди. Чтобы были подобрее и одновременно — поталантливее. Это, в принципе, возможно. Только некому работать… Жаль. Обидно! — Эзра сплюнул на дорогу.
— Эзра, — глядя на него в упор, спросил внезапно Питирим, — кто меня спас? Не люди же?!
— Не люди, это так, — кивнул возница. — За спасение свое благодарите биксов. Постарались…
— Для чего?
— Ну, для чего спасают? Чтобы жил!
— Я не о том. Ведь я — их враг. Во всем, всегда. Непримиримый боевик!..
— Непримиримый? Неужели? — иронически прищурясь, хмыкнул Эзра.
— Безусловно! А иначе — как же жить?!
— Непримиримые — и не живут. Они — в борьбе. Метутся, суетятся, никому покоя не дают, вот только шоры на глазах мешают… Человечность — звук пустой для них. Как и понятие «культура»… Им важна идея, важен принцип. Остальное — как бы и не существует. Ради высших принципов — убьют, нисколько не жалея, предадут, и глазом не моргнув. Хотя… мы все, конечно, дети принципов, все — пасынки идей…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
