– О! – Уязвленная Мариса затаила дыхание. – Значит, ты должен сначала попросить разрешения у нее? Что она вообще здесь делает? Ее муж…
– Капитан Микер умер от лихорадки в зловонном подземелье, куда бросают рабов. Но где тебе знать, что это такое! Насколько я помню, ты находилась в ином положении.
Она вздрогнула:
– Не надо! Разве мы не достаточно сказали друг другу? Какое это имеет значение теперь? Я всего лишь хочу…
Видя, что она не находит слов, он воспользовался своим преимуществом:
– Будь я проклят, если догадываюсь, чего ты можешь хотеть столько времени спустя! Учти одно: я не позволю причинить вред Кристиану или Джейн. Предупреждаю: не вздумай снова меня запугивать, иначе окажешься в реке. – Лошади так резко свернули за угол, что карета какое-то мгновение балансировала на одном колесе. Марису швырнуло на Доминика. – Не бойся, в мои намерения не входит покончить жизнь самоубийством, – сказал он сквозь зубы. – Скоро мы окажемся на месте, где сможем побеседовать без помех. Прошу прощения, если оно не из тех, к каким ты привыкла, зато в этой части города тебя никто не узнает.
Как она и предполагала, «эта часть города» оказалась кварталом на берегу реки, полным гвалта, мусора и зловония. Обещанную им уединенность обеспечивала каморка, которую он снимал над таверной «Баранья голова».
Мариса, безмолвно склонив голову, позволила ему провести себя по грязной лестнице на задворках таверны. Она поплотнее закуталась в шелковую шаль, чтобы спастись от плотоядных взоров пьяных бездельников, провожавших ее гнусными замечаниями.
Комната Доминика оказалась маленькой, скудно обставленной, но вполне опрятной. Единственное окошко было распахнуто. Оно выходило на лениво текущую реку, издававшую гнилостный запах рыбы.
Ей уже было совершенно все равно, как он с ней поступит. Даже когда он захлопнул дверь, она не обернулась, а осталась стоять как статуя посреди комнаты.
– А теперь… – Доминик рывком повернул ее и сорвал с плеч шаль. – Теперь изволь честно объяснить мне, что у тебя на уме.
Заготовленные слова застряли у нее в горле. Она не могла отвести взгляда от его потемневших глаз, в которых читалась ярость. Как же она сглупила, позволив ему затащить ее сюда, где она была совершенно беззащитной! Как ей могло прийти в голову, что он готов выслушивать ее неуклюжие объяснения!
Она смотрела на него расширенными глазами, испытывая непреодолимый ужас, и не могла вымолвить ни слова.
– Теперь, когда мы остались одни, ты проглотила язык? Совсем недавно ты осмеливалась мне угрожать.
– Как и ты, – прошептала Мариса. – Если ты собрался меня убить, то не теряй даром времени. Я, кажется, лишилась своей способности к выживанию.
Он с приглушенным проклятием отвернулся и бросил через плечо:
– Пока что ты отлично держишься на плаву. Брось корчить из себя мученицу! – Он едва сдерживался, чтобы не вцепиться в ее нежное горло, и она не могла не чувствовать этого. Ничуть не меньшим было его желание сорвать с нее скромное серое платье, швырнуть на кровать и обойтись с ней так, как она заслуживала, то есть как с подзаборной шлюхой. В ней присутствовало нечто соблазнительное, побуждавшее его именно к этому…
Марисе было легче говорить, когда он стоял к ней спиной.
– У меня было время поразмыслить, стоит ли пытаться что-либо тебе объяснять. Тебе известно, как я поступала, но знаешь ли ты о причинах? Почему ты всегда проявлял готовность верить в самое худшее по отношению ко мне? Но как бы я ни поступала, кем бы ни была, клянусь, я не знала, что родила живого ребенка! Спроси хотя бы у Селмы Микер! Не знаю, чем меня опоили, – они твердили, что это болеутоляющее. А потом… потом мне сказали, что я родила мертвую девочку. – Он сжался, но не обернулся, и она крикнула, борясь с подступающим гневом: – Я помню свои слова, обращенные к тебе! Но, говорю тебе, я не знала! Я хотела ребенка, потому что он был бы и моим. Я хотела его, и Камил обещал… Он сказал… Господи, неужели и он меня обманул? Или лгуньей оказалась Зулейка?
– Какая разница?.. – Его голос прозвучал почти бесстрастно. Он по-прежнему прятал от нее глаза. – Неужели ты так сильно его любила, что не переживешь его гибели?
Доминик услышал, как она вскрикнула. Он ожидал, что ее горе принесет ему мстительное удовлетворение, а вместо этого почувствовал невыносимую горечь. Тем не менее он договорил начатую фразу, неумолимо чеканя слова. Даже когда он принудил себя обернуться и взглянуть на нее, между ними продолжала стоять тень Камила. В ее огромных глазах, полных слез, он увидел привидение – улыбающегося мужчину, дарившего ей свою любовь. Ради нее этот мужчина все поставил на карту и лишился всего. Теперь он не исключал, что она говорит правду. Камил пошел бы на все, лишь бы сохранить ее, хотя в конце концов потерял и ее, и собственную жизнь.
– Он был добр ко мне, – прошептала Мариса. – Благодаря ему я почувствовала… Но разве тебе это понять? Вряд ли ты хотя бы раз в жизни кого-нибудь любил! Его ложь я не смогу простить, но ведь его больше нет? Это ты его убил, как убил Филипа, шевалье и герцога… Филипа я не любила по-настоящему, теперь я в этом уверена! Просто мы были друг другу необходимы. Но ты допустил это. Ты…
Он бросился к ней и стал трясти, зная, что она близка к истерике. Он сам не понимал, что испытывает к ней: то ли ненависть, то ли…
Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него сквозь выступившие слезы.
– Что же случилось, Доминик? Как это случилось? – Она испугала его взрывом смеха. – Наверное, теперь тебе придется убить меня. Я не отважусь свести счеты с жизнью. Если ты этого не сделаешь, я испорчу тебе жизнь. А что? Ты же поступил точно так же со мной. Помнишь? Ты…
Он прижался губами к ее губам, чтобы заглушить ее нарастающее неистовство. Сначала она бешено сопротивлялась, нанося удары, царапаясь, брыкаясь. Но он, ни на что не обращая внимания, оторвал ее от пола и швырнул на кровать.
Платье лопнуло на ней по швам, обнажив золотистую кожу. Она продолжала бороться, осыпая его тумаками и оскорблениями. Он плюхнулся поверх нее и зажал ей ладонью рот. Она искусала ему пальцы, и он зажал ей лицо подушкой, так что она едва не задохнулась. Чтобы она перестала двигаться, он заломил ей одну руку за спину. Она вскрикнула. Безумное сопротивление прекратилось, уступив место рыданиям, полным бессильной злобы и боли. Когда он овладел ею, она истошно вскрикнула, после чего обмякла и лежала под ним, не подавая признаков жизни, пока он не выпустил ее руку и не принялся целовать ей шею и ласкать. Она опять начала извиваться, продолжая всхлипывать, но уже не от ярости, а от другого чувства, с которым была не в силах совладать. В голове все перемешалось, тело уже принадлежало не ей, а ему. Успокоилась она не скоро.
