Читаем без скачивания Миддлмарч - Джордж Элиот

- Дела идут недурно, э? - говорил мистер Брук, поглядывая на собиравшуюся толпу. - По крайней мере, на публику я пожаловаться не могу. Право же, это приятно - выступать перед собственными, знаете ли, соседями.

Ткачи и кожевники Мидлмарча, в отличие от мистера Момси, не считали мистера Брука своим соседом и испытывали к нему не больше привязанности, чем если бы он только сию минуту был прислан к ним из Лондона в посылке. Впрочем, они довольно благосклонно выслушали ораторов, представлявших им кандидата, хотя один из них - политический деятель из Брассинга, прибывший сообщить обитателям Мидлмарча, в чем заключается их долг, - произнес речь столь пространную, что она вызвала опасения, удастся ли кандидату что-нибудь к ней добавить. Тем временем толпа становилась гуще, и когда деятель завершал свою речь, мистер Брук, который по-прежнему вертел в руках очки, перебирал лежавшие перед ним бумаги и переговаривался с членами комитета с видом человека, которого не страшит приближающееся испытание, вдруг утратил всю свою уверенность.

- Я выпью еще рюмку хереса, Ладислав, - с беззаботным видом обратился он к Уиллу, который стоял у него за спиной и тут же вручил ему сей бодрящий напиток. Это было ошибкой, ибо вторая рюмка хереса, последовавшая вскоре после первой, оказала сильное воздействие на организм мистера Брука, всегда воздержанного в питье, и вместо того чтобы сосредоточить его силы, распылила их. Посочувствуем ему: сколько английских джентльменов тяжко страждут, витийствуя по поводу сугубо частных дел! А ведь мистер Брук желал служить отечеству, войдя в парламент, что, впрочем, также могло бы остаться его сугубо частным делом, если бы, вступив однажды на этот путь, он не обязал себя витийствовать при любых обстоятельствах.

Начало речи не тревожило мистера Брука; он не сомневался, что здесь все будет хорошо, со вступлением он справится шутя, выпалит его гладко, как стихотворную цитату из Попа. Отчалить от берега будет несложно, но его страшило плавание в открытом море.

"А вопросы? - напомнил бес, внезапно шевельнувшийся где-то под ложечкой. - Кто-нибудь может спросить о программе".

- Ладислав, - вслух произнес мистер Брук. - Дайте-ка мне заметки по поводу нашей программы.

Когда мистер Брук явился на балконе, гул приветствий прозвучал ничуть не тише, чем вопли, крики, рев и прочие проявления несогласия, оказавшиеся столь умеренными, что мистер Стэндиш (стреляный воробей) шепнул на ухо соседу: "Скверный признак, черт побери! Хоули наверняка приготовил какую-то каверзу". Впрочем, приветствия всегда приятны, и ободренный мистер Брук выглядел образцовым кандидатом, когда, с торчавшими из нагрудного кармана заметками, поигрывал очками правой рукой, а левой опирался на перила. Особенно неотразимы были бледно-желтый жилет, коротко остриженные светлые волосы и непроницаемое выражение лица. Он начал не без бойкости:

- Джентльмены... избиратели Мидлмарча!

Начало оказалось столь удачным, что небольшая пауза напрашивалась сама собой.

- Я невероятно рад, что стою здесь... ни разу в жизни не был я так горд и счастлив... так счастлив, знаете ли.

Дерзко употребленный мистером Бруком ораторский прием таил в себе опасность: вступление, которое он собирался выпалить играючи, вдруг завязло, ведь даже цитата из Попа может, "ускользая, раствориться", если нас снедает страх и лишняя рюмочка хереса как дымок окутывает мысли. Ладислав, стоявший за его спиною у окна, подумал: "Сорвалось. Теперь одна надежда: рывок не вышел, так, может быть, выберется хоть ползком". А тем временем мистер Брук, растеряв все прочие путеводные нити, обратился к собственной особе и ее талантам - предмет и выигрышный, и уместный в речи любого кандидата.

- Я ваш близкий сосед, добрые друзья мои... известен вам как судья... я неизменно занят общественными вопросами... например, возьмем машины и следует ли их ломать... многие из вас работают с машинами, и в последнее время я занимался этим предметом. Машины, знаете ли, ломать не стоит: пусть все развивается - ремесла, промышленность, коммерция, обмен товарами... и тому подобное... с времен Адама Смита все это должно развиваться. Взглянем на глобус. "Взгляд наблюдателя, не зная преград, должен охватить все, от Китая до Перу" (*145), - сказал кто-то там, по-моему, Джонсон... "Рассеянный" (*146), знаете ли. Я это в каких-то пределах осуществил... правда, до Перу не добрался... но за границу все же ездил... иначе нельзя. Я побывал в Леванте, куда мы посылаем кое-что, производимое в Мидлмарче... ну, и опять же на Балтийском море. На Балтийском, да.

Так, блуждая среди воспоминаний, мистер Брук, быть может, благополучно воротился бы из далеких морей к собственной особе, если бы не дьявольская выходка его неприятелей. В один и тот же миг ярдах в десяти от мистера Брука и почти напротив него поднялось над толпой чучело намалеванного на тряпке оратора: светло-желтый жилет, очки, непроницаемое выражение лица; и тут же воздух огласили повторяемые голосом Панча слова, которые произносил мистер Брук. Все посмотрели на открытые окна в домах, расположенных против балкона: одни были пусты, в других виднелись смеющиеся лица слушателей. Повторенные даже без злого умысла слова оратора, выступающего с жаром, непременно звучат издевательски; здесь же, без сомнения, наличествовал злой умысел - невидимый насмешник либо повторял за мистером Бруком каждое слово, либо норовил выбрать из речи что-нибудь посмешней. То здесь, то там слышался смех, и когда голос выкрикнул: "На Балтийском, да", все слушатели разразились дружным хохотом, и, если бы членов комитета не удерживало чувство солидарности и преданность великому делу, символом которого волей судеб стал "Брук из Типтона", они, возможно, засмеялись бы тоже. Мистер Булстрод возмущенно спросил, чем занята полиция, но голос за шиворот не схватишь, а попытка изловить чучело кандидата была небезопасной, ибо, возможно, как раз этого и добивался Хоули.

Что до оратора, он не мог осознать ничего, кроме того, что мысли от него куда-то ускользают: у него даже немного шумело в ушах, и, единственный из всех присутствующих, он так и не расслышал вторивший ему голос и не заметил своего изображения. Не много сыщется эмоций, поглощающих нас столь же безраздельно, как волнение по поводу того, что мы собираемся сказать. Мистер Брук слышал смех, но он был готов к тому, что тори затеют во время его речи суматоху, к тому же его будоражило и отвлекало в этот миг радостное предчувствие: казалось, затерявшееся в начале речи вступление вот-вот готово воротиться и вызволить его из балтийских морей.

- Это напоминает мне, - продолжил мистер Брук, с непринужденным видом засовывая в карман руку, - если бы я, знаете ли, нуждался в прецеденте... но когда ты прав, прецеденты не нужны, впрочем, возьмем Чэтема (*147), не могу утверждать, что я стал бы поддерживать Чэтема или Питта... Питта Младшего... он не был человек с идеями, а нам, знаете ли, нужны идеи.

- К черту идеи! Нам нужен билль, - выкрикнул в толпе грубый голос.

И тотчас же невидимый Панч, до тех пор копировавший мистера Брука, повторил: "К черту идеи! Нам нужен билль". Публика расхохоталась еще громче, а мистер Брук, прервавший в этот миг свою речь, наконец-то расслышал давно уже вторившее ему эхо. Но поскольку оно передразнивало того, кто его перебил, и ввиду этого казалось дружественным, он учтиво отозвался:

- Вы не так уж неправы, мой добрый друг, мы ведь и встретились для того, чтобы поговорить откровенно... Свобода мнений, свобода печати, свобода... в этом роде, да? Что касается билля, то вы получите билль. Тут мистер Брук, замолкнув на мгновение, надел очки и вытащил из нагрудного кармана заметки жестом делового человека, намеренного перейти к подробностям. Панч подхватил:

- Вы получите билль, мистер Брук, путем предвыборной обработки избирателей, и место за пределами парламента получите, а с вас позвольте получить круглую сумму - пять тысяч фунтов семь шиллингов и четыре пенса.

Грянул дружный хохот, а мистер Брук, побагровев, уронил очки, растерянно огляделся и увидел наконец чучело, продвинувшееся ближе к балкону. Затем он увидел, что оно самым плачевным образом замарано яйцами. Мистер Брук, вспылив, ощутил подъем душевных сил и поднял голос.

- Шутовские выходки, проказы, издевательства над преданностью истине... все это прекрасно. - Тут тухлое яйцо угодило в плечо мистеру Бруку, а голос повторил: "Все это прекрасно", после чего яйца посыпались градом, нацеленные по большей части в чучело, но иногда, как бы случайно, попадая и в оригинал. В толпе сновало множество никому не известных людей, свист, вопли, рев, завывание дудок слились в невообразимый шум, еще более оглушительный из-за криков тех, кто пробовал унять смутьянов. Перекричать такой шум было решительно невозможно, и мистер Брук капитулировал. Поражение казалось бы не столь досадным, если бы вся баталия не выглядела как ребяческая шалость. Грозное нападение, в результате которого репортер мог бы сообщить читателям об "опасности, коей подверглись ребра высокоученого джентльмена", или почтительнейше засвидетельствовать, что над "перилами мелькнули подметки башмаков этого джентльмена", быть может, оказалось бы менее огорчительным.