О, это была мучительно сладкая, возвышенная и заведомо обреченная любовь — тем более, что предмет моего обожания с самого начала не скрывал, что любит другого. Считая своим долгом сделать мою возлюбленную счастливой, я пошел даже на то, чтобы спасти ее избранника от беды. Истинное и бескорыстное благородство должно было принести мне облегчение — но не принесло.
Тогда я остался в Тауэр Вейк — леди Гита, понимая, что податься мне некуда, сама предложила мне пожить в башне. И я преклонил перед ней колено, прося позволения стать ее рыцарем, защищать ее и заботиться о ней.
Гита выглядела смущенной.
— Мне приходилось кое-что слыхивать об этой модной новинке — рыцарском служении даме. Но у нас, саксов, эти обычаи не в ходу. И тем не менее мне действительно нужен помощник, а моя репутация настолько испорчена, что никакие слухи ей уже не повредят. Однако я хочу, чтобы вы, сэр Ральф, ясно представляли, какого рода помощи я от вас жду. Мне нужен образованный и благородный человек, который представлял бы мои интересы в различных делах. Кроме того, мне понадобятся ваши связи и знакомства с нормандской знатью. И если вас устроит такое служение, я скажу только — сам Господь послал мне вас.
Непривычно и странно, когда слабая и нежная леди обращается с тобой, как вельможа, нанимающий управляющего на службу. И все-таки я согласился. Главное — остаться рядом, а там, глядишь, она и поймет, что более преданного возлюбленного ей не найти во всем подлунном мире.
Сейчас я дивился собственной наивности. Хотя в чем же тут наивность? Я был сильным пригожим парнем, пользовавшимся благосклонностью дам, а Гита одинока и всеми оставлена. Когда такая пара проводит целые дни бок о бок — рано или поздно наступает момент, когда взаимная симпатия и дружеские чувства перерастают в нечто большее.
Однако случилось вовсе не так, как я рассчитывал. Я не просто проводил время рядом с Гитой. Я работал — и работал так, как никогда в прежней жизни.
Сказать по чести — я невероятно ленив. Служба у того или иного сеньора устраивала меня до тех пор, пока не шла вразрез с моей ленью. Если же приходилось утруждаться, я покидал одного господина и принимался искать другого. От природы я неприхотлив, и мог многим поступиться ради того, чтобы иметь возможность побездельничать всласть или развлечься тогда, когда мне этого хотелось.
Именно поэтому служба у леди Бэртрады меня вполне устраивала. Вот где была настоящая жизнь: упражнения с оружием, турниры, охоты, верховые выезды. Прибавьте к этому шумные пиры, где мое умение петь и музицировать снискало мне большую популярность. К тому же все мы были немного влюблены в красавицу Бэрт, хотя порой она бывала просто невыносима. Во всяком случае я постоянно находился среди равных себе, в обществе веселых и мужественных друзей.
Гм… Друзей Тех самых, которые проткнули меня не моргнув и глазом. Но об этом я не хочу вспоминать. Я уже пережил боль от этого предательства.
И вот я вновь в услужении у красивой леди, в которую влюблен. Настолько влюблен, что готов даже работать. И ее доброта, внимание, мягкость в обращении со мной вселяют в мое сердце надежду. Что с того, что она любит другого, — думалось мне тогда. — Эдгар Норфолкский женат и даже появление на свет дочери не заставит его проявлять больше внимания к Гите. Свою супругу он простил, их часто видят вместе, граф даже позволил ей заседать в совете.
Меня радовало, что жизнь графской четы пошла на лад. При таких обстоятельствах Гита все больше сближалась со мной. И мне не было никакого дела до того, что она опорочена — ведь от этого ее земли не стали меньше, а я, как бы безумно ни был влюблен, сознавал, что добившись брака с Гитой, немало приобрету, став их владельцем. А в придачу получу малышку Милдрэд, которая так мила, что я сердечно привязался к ней. Разве может женщина не испытывать теплое чувство к тому, кто так нежен с ее ребенком?
Но чтобы получить Гиту Вейк или хоть немного продвинуться на этом пути мне приходилось работать, работать и работать. Прощай, моя сладостная лень! Выполняя все новые и новые поручения моей прекрасной дамы, я узнавал, как ведутся в этих краях полевые работы, каковы здешние нравы и обычаи, с чем приходится считаться и чем можно с легкостью пренебречь. Я старательно постигал всю эту премудрость, дивясь собственному усердию. Правда, как выяснилось, одного усердия мало — но леди Гита только молча закусывала прелестную губку, когда я то и дело попадал впросак.
Уж мне эти овцы, эта шерсть — будь они неладны! Никогда бы не подумал, сколь это сложное и хлопотное дело. То местные крестьяне умудрялись всучить мне шерсть по завышенной цене, то я сам покупал пересохшую, прошлогоднюю, да еще и с недовесом в тюках. И лучше бы леди Гита сердилась и кричала, как моя прежняя госпожа, но я никогда не слышал от нее ни единого слова упрека. От ее ровного и невозмутимого голоса я еще острее ощущал собственную никчемность. О каких чувствах тут может идти речь?
Она и сама, едва прекратив кормить грудью дочь, с головой окунулась в дела. Меня поражали энергия и неутомимость леди Гиты. Разумеется, женщин сызмальства учат вести домашнее хозяйство, но она занималась не только домашними делами — в круг ее обязанностей входил присмотр за ремонтом дорог, возведением плотин и водоотводных каналов в фэнах, к тому же каждый день она проделывала верхом десяток-другой миль, скупая у йоменов шерсть.
От меня ей было не много проку, разве что я охранял ее во время этих поездок, но мы все время были вместе, как я того и хотел. Я скакал рядом, в кожаном доспехе и с мечом у пояса, и это придавало выезду леди Гиты внушительности и никто не смел бросить ей вслед оскорбительное слово или упрек, что взялась не за свое дело.
Минувшим летом леди Гита скупила немало руна и весьма удачно продала его на ярмарке в Норидже, оставшись довольной барышом не меньше, нежели иная леди победой своего избранника на турнире. Из вырученных денег была даже куплена одежда для меня, ибо моя старая пришла в полную негодность.
Я был тронут, ибо сам не умел заботиться о своих нарядах. Теперь я выглядел сущим лордом — в новой синей тунике и широком плаще цвета бордо. Но когда она преподнесла мне в подарок лютню, я едва не прослезился.
— Я знаю, как вы любите петь, Ральф. Вы прирожденный трубадур, и вам не обойтись без инструмента.
И я пел ей лучшие свои песни, вкладывая в них всю душу, все сердце. Мне был приятен влажный взволнованный блеск ее глаз. Я по-прежнему надеялся… Пусть я не оправдывал ее чаяний, но я любил ее! И даже ее деловитость и то удовлетворение, которое она испытывала от все возраставшего достатка, не могли меня заставить поверить, что только этого она и ждет от жизни.
