— Я также, — проговорила она.
Я благоразумно прекратил разговор.
Неведомые мне звуки нарушали ночную тишину своим спокойным, равномерным шумом, и я со страхом прислушивался к ним, словно к дыханию чудовищного духа этого нового мира.
По мере того как я наблюдал за своей спутницей, я испытывал к ней все большее влечение, обостренное примесью антипатии.
— Значит, вы с помощью науки упорядочили любовь, и теперь это чувство уже никого не тревожит, — внезапно сказал я.
— Ты заблуждаешься, — отвечала Шерон. — Разумеется, мы больше не подвержены нелепому сумасбродству минувшей эры, и человеческие отношения отныне свободны от варварских законов и религиозных страхов. Мы больше не создаем себе ложного и жестокого понятия долга. Но причины, которые заставляют людей тяготеть друг к другу, для нас по-прежнему загадка. Природа человека остается такой же, какой была и будет всегда: неистовой и прихотливой. Теперь, как в в прошлом, инстинкты сильнее рассудка. Наше превосходство над древними — не столько в том, что мы сознаем это, сколько в том, что говорим об этом вслух. В нас таится сила, способная созидать миры, — желание, а ты хочешь, чтобы мы могли ею управлять. Ты слишком многого требуешь. Мы уже не варвары. Мы еще не мудрецы. Общество считает, что отношения между мужчиной и женщиной его не касаются. Отношения эти складываются так, как это возможно: чаще всего они терпимы, реже — приятны, порою — ужасны. Но напрасно ты думаешь, товарищ, что любовь больше никого не терзает.
Мне не хотелось пускаться в обсуждение столь странных взглядов. Я перевел разговор на нравы женщин. По этому поводу Шерон сказала мне, что они разделяются на три категории: влюбчивых, любопытных и равнодушных. Тогда я спросил ее, к какой же категории она относит себя.
Она окинула меня слегка надменным взглядом и ответила:
— Есть также несколько категорий мужчин. Прежде всего нахалы…
При этих словах она показалась мне куда более понятной, чем до сих пор. Вот почему я заговорил с ней так, как привык говорить при подобных обстоятельствах. После несколько ничего не значащих и легкомысленных фраз я сказал:
— Доставьте мне удовольствие. Назовите ваше уменьшительное имя.
— У меня его нет.
Заметив мое разочарование, Шерон была, по-видимому, задета и прибавила:
— Ты, кажется, думаешь, будто женщине, чтобы нравиться, необходимо такое имя, какое давали в прошлом при крещении: скажем, Маргарита, Тереза или Жанна?
— Вы — живое доказательство, что это вовсе не так.
Я ловил ее взгляд, но она отворачивалась. Она делала вид, будто не слышала моих слов. У меня не оставалось сомнений: Шерон была кокетка! Я пришел в восторг. Я сказал, что нахожу ее очаровательной, что люблю ее, и повторял это снова и снова. Она не останавливала меня, а затем спросила:
— Что все это значит?
Я стал настойчивее. Она упрекнула меня:
— Вы ведете себя, как дикарь.
— Я вам не нравлюсь?
— Я этого не говорю.
— Шерон! Шерон! Если бы вы только захотели…
Мы опустились на скамью под вязом. Я поднес ее руку к губам… Внезапно я перестал что-либо чувствовать, что-либо видеть и обнаружил, что лежу в своей постели. Я протер глаза, ослепленный ярким утренним светом, и увидел своего камердинера; вытянувшись передо мною, он повторял с глупым видом:
— Сударь, уже девять часов. Сударь, вы приказали разбудить вас в девять часов. Я пришел сказать вам, сударь, что уже ровно девять.
VI
Когда Ипполит Дюфрен закончил чтение, друзья надлежащим образом поздравили его.
Николь Ланжелье обратился к нему со словами, с которыми Критий обращался к Триефону[326]:
— Ты словно спал на белом камне, в стране грез, ибо видел столь длинный сон в столь короткую ночь.
— Трудно поверить, что грядущее будет таким, каким оно вам привиделось, — сказал Жозефен Леклер. — Я не желаю прихода социализма, но и не страшусь его. Коллективизм, достигший власти, будет совсем не то, что мы себе представляем. Уж не помню, кто сказал, вспоминая о временах Константина и первых победах церкви: «Христианство торжествует. Но оно торжествует на условиях, которые жизнь предписывает всем партиям — политическим и религиозным. Все они, без исключения, столь решительно преобразуются в ходе борьбы, что после победы от них остается одно лишь название да несколько символов, напоминающих об их утраченных идеях».
— Стало быть, нужно отказаться от попыток познать грядущее? — осведомился г-н Губен.
Но Джакомо Бони, который, углубившись на несколько футов в недра земли, перенесся из современной эпохи в каменный век, заметил:
— В конечном счете человечество почти не меняется. Как было — так будет.
— Слов нет, человек, или то, что мы именуем человеком, меняется мало, — отозвался Жан Буайи. — Мы принадлежим к законченному виду. Эволюция вида по необходимости ограничена его сложившимся типом, он не допускает бесконечных превращений. Невозможно представить себе человека после его коренного преобразования. Вид преобразованный — уже новый вид. Но какие у нас основания полагать, что человек венчает собою эволюцию жизни на Земле? Почему должны мы думать, что с его появлением природа исчерпала свои творческие силы, что всеобщая матерь растений и животных, создав человека, останется навеки бесплодной? Один философ-естествоиспытатель, не склонный пугаться собственной мысли, — я имею в виду Герберта Джорджа Уэллса, — сказал: «Человек — не последнее слово природы». Нет, человек не начало и не конец жизни на земле. До него на земном шаре живые существа размножались в глубине морей, в иле прибрежных отмелей, в лесах, в озерах, на лугах и на поросших деревьями горных склонах. И после него еще появятся новые формы живых существ. Будущая раса, быть может, развившаяся из нашей, или, быть может, возникшая и независимо от нас, унаследует власть над планетой. Эти новые владыки Земли ничего не будут знать о нас или станут нас презирать. Памятники нашего искусства — если до них дойдут его следы — не будут иметь никакой цены в их глазах. И мы не в состоянии даже представить себе умственную жизнь этих грядущих повелителей мира, как палеопитек Сиваликских холмов[327] не мог предугадать мысль Аристотеля, Ньютона и Пуанкаре[328].
Примечания
1
Роман «Театральная история» был написан в конце 1902 г.; он печатался в журнале «Revue de Paris» в номерах от 15 декабря 1902 г., 1 января и 15 января 1903 г. В том же 1903 году роман вышел отдельным изданием. Это издание имело несколько нумерованных экземпляров, в которых текст романа сопровождался примечаниями, якобы составленными Адольфом Рубеном, учеником господина Бержере. Губен встречается во многих произведениях Франса («Современная история», рассказы из сборника «Кренкебиль», роман «На белом камне»). Это узкий догматик, апологет буржуазной действительности. Устами г-на Бержере Франс постоянно опровергает высказывания Губена. В авторском предуведомлении к примечаниям Франс иронически писал: «Известно, что г-н Губен — один из выдающихся молодых ученых. Было бы излишне хвалить здесь точность его мысли (относительно г-на Губена см. „Ивовый манекен“)».
В последующих изданиях «Театральной истории» примечания Губена были сняты.
«Театральная история» отличается по характеру сюжета от других произведений Франса 900-х годов, и это объясняется прежде всего тем, что по своим истокам роман относится к более раннему периоду творчества писателя, к 90-м годам XIX в.
Роман «Театральная история», как и некоторые другие произведения Франса («Таис», «Боги жаждут»), возник из небольшой новеллы. В декабрьском объединенном номере журналов «Vie contemporaine» и «Revue parisienne» за 1894 год была напечатана новелла «Шевалье», сюжет которой Франс заимствовал из мемуаров известной французской актрисы XVIII в. мадемуазель Клерон. Рассказ мадемуазель Клерон о призраке одного из ее умерших поклонников, якобы являвшемся ей по ночам, заинтересовал Франса; новелла примыкает к другим его произведениям этого периода о таинственных иррациональных явлениях жизни («Дочь Лилит», «Лесли Вуд», «Обедня теней»). Новелла «Шевалье» довольно близко повторяла также и сюжет ранней повести Франса — «Иокасты» (1878). Между Фелиси и Робером де Линьи, так же как между Еленою и Лонгмаром в «Иокасте», встает страшный призрак умершего.
К новелле «Шевалье» Франс вернулся через несколько лет, в 1902 году, когда начал работать над романом «Театральная история». Он оставил в неприкосновенности основную сюжетную линию новеллы, но в процессе создания романа декадентские и натуралистические элементы сюжета отодвинулись на второй план, уступив место реалистическому изображению действительности.
