замке. Он стал только более осторожным и почти всегда брал с собой двух сильных оруженосцев, а своего оружия никогда не снимал с пояса. И образ жизни его не изменился: он по-прежнему ходил к Шелюте, засиживался в пивной под ратушей и в других шинках и завязывал знакомства, с кем пришлось.
Пока войта Альберта не было в городе, все сходило ему с рук, но с его возвращением изменилось и отношение к нему людей. Мартика стали избегать, при нем неохотно вступали в разговор.
Но он этим не смущался, всюду расхаживал и ко всему прислушивался. В пивной под ратушей говорили, что Гамрота будут еще не скоро судить, потому что за ним находили все новые преступления, и выискивались все новые свидетели. Из Бохнии привезли дочку Гануси, с различных мельниц собирали бывших свидетелей-мельников, которые успели с того времени разбрестись и нанялись в других местах.
Ночью при Мартике всегда были оруженосцы, потому что он не верил войту. Теперь ему приходилось реже бывать у Греты, так как Павел с Берега сказал ему, что за домом следят, и просил его не приходить так часто. Грета за себя не боялась, но Мартику велела приходить к ней через боковую калитку, чтобы избегнуть людских толков.
Прошло три дня, и дело Гамрота как-то заглохло, казалось, оно было отложено. Сула пробовал было подкупить надзирателя тюрьмы и квартальных, чтобы они позволили ему хоть поговорить с заключенным, но их никак невозможно было уговорить: страх перед Альбертом был сильнее искушения.
В то время когда Мартик, несколько успокоившись, не предчувствовал ничего дурного, еврей Левко уведомил его утром, что в этот день Гамрота будут судить, а после суда сейчас же казнят. Не теряя времени, Мартик побежал в город и потянул за собой духовника княгини, но распоряжения войта и послушание лавников и городского управления сделали то, что на рынке, куда они прискакали галопом, была такая толпа и такая страшная давка, что не было возможности пробраться вперед.
Ксендз Станко для скорости сел на коня и взял с собой княжеского герольда со знаменем, приказав ему махать им в воздухе, трубить и призывать народ к вниманию: но все эти меры не привели ни к чему.
Жадная до кровавых зрелищ чернь залила огромной волной весь рынок, оставив в середине пустое пространство.
Они видели издали, как оруженосцы вывели бедного Гамрота со связанными позади руками; за ним шел палач Грегор с засученными рукавами и пуком розог в руках. Двое помощников уже хлестали прутьями по окровавленным плечам и гнали перед собой виновного, который, как говорили кругом, должен был три раза обежать рынок под ударами розог, прежде чем свершится над ним последняя кара.
Ксендз Станко, явившийся послом от княгини, напрасно добивался, чтобы его пропустили. Густая толпа народа заняла дорогу от замка, и невозможно было пробраться сквозь нее, как будто эти люди были глухи и не слышали окриков. Тут же стояли возы и лежали целые груды бревен, как будто намеренно преграждавшие путь.
Уж в третий раз преступник, которого тащили на веревке, обегал рынок, падая от изнеможения на колени, а жестокая чернь рукоплескала и одобрительным окриком поощряла это кровавое мучение осужденного. Наконец ксендз Станко пробрался вперед, громко крича, что несет милость осужденному от княгини и что он должен видеть войта. Войт из окна ратуши наблюдал, как истязали его врага. Ксендз Станко напрасно добивался прекращения наказания.
Тогда оскорбленный в своем достоинстве духовного лица и посла княгини Станко крикнул, что княгиня требует милости для виновного.
Альберт выслушал его холодно и даже с оттенком пренебрежения.
— Какой же от меня ожидают милости? Ведь этот негодяй не был приговорен к смертной казни. Вот только высекут хорошенько этого разбойника, от которого не было покоя в городе ни мещанкам, ни честным женщинам, и выволокут на конях за ворота, чтобы он не смел больше здесь показываться.
Ксендз Станко хорошо знал, что способ изгнания из города при помощи коней, к которым привязывали осужденного, в большинстве случаев кончался удушением и смертью; поэтому он стал усиленно упрашивать и требовать, чтобы наказание розгами было тотчас же прекращено. Но прежде чем войт успел нехотя согласиться на это требование, на другом конце рынка, напротив костела Девы Марии, помощники палача, вскочив на коней, привязали к ним веревкой Гамрота, обливавшегося кровью и едва державшегося на ногах, и потащили, как труп, на глазах возмущенного и призывавшего Божий гнев на палачей ксендза Станко.
Городские советники, окружавшие войта, казались такими же равнодушными к происходившему зрелищу, как и он сам. Ксендз Станко, в котором закипела вся кровь, обратился к ним и громко воскликнул:
— Смотрите и бойтесь, как бы в день Суда Божьего и вас также не выволокли за город!
И, подняв руку к небу, уже не глядя на них больше, Станко вышел, весь дрожа от гнева и сострадания.
Мартик, который расстался с ним у входа в ратушу и оставался на коне, пробрался сквозь толпу в тот момент, когда палачи тащили бесчувственного Гамрота на Флорианскую улицу. Вынув меч из ножен, Мартик взмахнув им, принудил их остановиться и одним ударом перерезал веревку.
Тут как раз прискакал слуга войта из ратуши с приказанием отвязать осужденного и выбросить его за город, избавив от дальнейших мучений.
Связанный, разбитый, покрытый кровью Гамрот лежал без движения. Палачи сошли с коней и хотели уже схватить его, но Мартик, держа над ними обнаженный меч и грозя рассечь им головы, принудил их отступить.
— Княгиня-государыня приказала взять его в замок! — кричал он. — Если он останется жив, вы успеете выгнать его. Не смейте дотрагиваться до него!
Подле Мартика очутились его оруженосцы и слуги из замка; они оттолкнули палачей, разогнали народ и, подняв Гамрота, обнаруживавшего еще слабые признаки жизни, понесли его в замок.
Подле них ехал Мартик с поднятым мечом в руке, не подпуская к себе никого. Правда, из ратуши неслись приказания вернуть Гамрота туда обратно, но Сула, угрожая мечом, твердо заявил, что всякий, кто осмелится подойти ближе, поплатится жизнью. Подозвав стоявшего в некотором отдалении герольда с княжеским знаменем, он приказал ему раскинуть знамя над лежащим, и под этой охраной спокойно продолжал свой путь в замок.
В Гамроте, измученном голодом и долгим сидением в тюрьме, а теперь жестоко избитом, еще тлела искра жизни. Люди того времени, лучше закаленные, больше и выдерживали, поэтому до тех пор, пока в человеке не угасло дыхание, можно было не терять надежды.
Добравшись до ворот Вавеля, Мартик почувствовал себя
