Читаем без скачивания Живописец смерти (СИ) - Лукарелли Карло

— Встретимся на следующей неделе, — говорит Кейт, — когда моим гостем будет… — Ее волосы снова чернеют. Затем на экране появляется пожилой мужчина, босой. Стоит посреди огромной мастерской, окруженный огромными серыми картинами, и говорит исто-рич-ке искусств о том, что цвет для него «все». Ему хочется залезть внутрь телевизора, схватить этого мерзавца за горло и давить, пока…

И вдруг снова! Боже! Ее волосы каштановые, а глаза голубые!

Через секунду цвета бледнеют.

Тяжело дыша, он падает на продавленный диван.

Хватит ли у него сил дождаться следующей передачи? Надо же, глаза у нее голубые, а волосы каштановые. Он выключает телевизор и долго сидит в полумраке, вспоминая исто-рич-ку искусств, ее чудесные каштановые волосы и небесно-голубые глаза.

Затем хватает цветные карандаши. На каждом раньше была обертка с названием цвета. Именно так он впервые понял смысл слов — красный, желтый, синий, зеленый — с помощью Холли, пятнадцатилетней девочки, жившей с ними некоторое время. Бывало, нанюхается клея «Дуко-цемент» и читает названия на обертках. Особенно ей нравились экзотические, вроде «яркий арбуз», «горячий шартрез» или «горячий фуксин». Они так играли. Холли показывала ему карандаш, а он должен был, не видя обертки, назвать цвет. Когда он угадывал, Холли радовалась, хлопала в ладоши и говорила: «Какой же ты умный».

Он улыбается, пока не вспоминает, как нашел Холли в ванной комнате на полу с иглой в вене и пеной у рта.

Ладно. Хватит о прошлом. Нужно сосредоточиться на настоящем. И будущем.

Вчера ночью в Бронксе он выбрал следующую. С каким терпением он наблюдал за ней всю ночь. Видел, как она влезала в машины и вылезала из них, затем рано утром, когда еще не совсем рассвело, проводил до самого дома. Он легко мог взять ее, но не стал. Потому что нужно действовать по плану. Принести картину темноволосого парня.

Он бросает взгляд наверх, на незаконченную картину парня, в которую добавил мазки кровью. Как дивно тогда все было. Алая кровь, фиолетовые внутренние органы. Почти как на картинах Сутина, Френсиса Бэкона, де Кунинга. Может, в следующий раз, когда он будет смотреть ее передачу, это чудо случится снова. И он увидит свои репродукции такими, какие они есть.

Он тянет руку, пробегает пальцами по черному экрану телевизора, взывая статические разряды, представляет ее, исто-рич-ку искусств. Затем свертывается в калачик, засовывает палец в рот и засыпает.

Кейт на экране процитировала теоретика цвета Иоханнеса Иттена, затем появилась картина Джаспера Джонса, выбранная ею для иллюстрации. Тут же вспомнились картины из Бронкса. Через несколько секунд Джонса сменил Йозеф Альберс. «Преклонение перед Квадратом». Концентрические зеленые квадраты.

— А вот эту картину тебе выбрала я, — сказала Нола. — Даже нашла заметки Альберса об оттенках зеленого, какие он использовал. До сих пор помню: веридиан, фалоцианиновая зелень и зелень Хукера.

Кейт очнулась от мыслей и посмотрела на Нолу.

— Ты что-то сказала насчет Альберса?

— Я говорила о том, какие он использовал оттенки зеленого. Могу повторить. Веридиан, фалоцианиновая зелень и зелень Хукера.

— Вот оно что. Производители дают краскам серьезные технические названия. А «яркий арбуз» среди них не встречается?

— Что?

— «Яркий арбуз». Может быть, цвет с таким названием используют оформители интерьеров?

— Такие странные названия встречаются в наборах специальных живописных цветных карандашей, — сказала Нола.

— Цветных карандашей?

— Да. Я довольно много знаю наизусть. — Она закрыла глаза. — Небесно-голубой, золотарник, багровый.

— А «яркий арбуз»?

— Тоже есть. Но это в коробке с семьюдесятью двумя цветами. Вместе с «горячим фуксином», «буранно-синим» и «ослепительным». Нет, думаю, «ослепительный» появился немного позднее, в коробке с восьмьюдесятью цветами.

— «Ослепительный»? Что это за цвет?

— Оттенок красно-фиолетового. Среди масляных красок есть аналог, он называется «малиновый ализарин».

Значит, он использовал названия цветных карандашей.

Кейт снова погрузилась в мысли, перестав следить за происходящим на экране.

Глава 17

— Названия цветных карандашей? — удивился Фримен.

— Да, — ответила Кейт, — надписи на обертках. Грейндж ждет из Квонтико заключения криптологов. — Она обвела взглядом небольшой кабинет психиатра-криминалиста в здании ФБР на Манхэттене. Забитые книгами полки, специальные журналы повсюду, даже на полу. Помещение походило на хозяина — беспорядочное, но уютное. — Не знаю, что думать.

— Первое, что приходит в голову, — это задержка развития.

— То есть детское сознание, — уточнила Кейт.

— Возможно, это незрелый юноша, не желающий жить по правилам взрослых.

Ей вспомнились слова Херберта Блума, владельца Галереи творчества аутсайдеров. «Живут по своим правилам… на обочине общества… культурно изолированы… с нарушениями психики».

Фримен поправил очки.

— Подтверждает ли это, что он любитель?

— Не обязательно. Многие настоящие художники используют цветные карандаши. И не только для создания рисунков, но и картин. Но… — Кейт замолкла, заложила волосы за уши, — мне не известны случаи, чтобы художник писал названия цветов, перед тем как положить краску. Поэтому я считаю, что наш клиент непрофессионал.

— А зачем он оставляет картины?

— Хм… каждому художнику хочется показать свои работы публике. — Пальцы Кейт начали отстукивать бравурный ритм. — Этому парню, видимо, важно подчеркнуть, что он художник.

— Значит, он ищет признания?

— Скорее всего, да.

— Ну что ж, подведем итог. — Фримен откинулся на спинку кресла. — Первое: он потрошит тела жертв. Второе: одержим живописью. Третье: приносит на место преступления свои картины. Четвертое: идентифицирует цвета по надписям на этикетках цветных карандашей. Пятое…

— Погодите. А зачем ему идентифицировать цвета?

— Навязчивый невроз?

— Возможно. Но есть еще версия. А вдруг он просто не знает цветов? Если у него детское сознание, такое возможно. — Кейт встряхнула головой. — Я чувствую, мы пропускаем что-то главное.

Фримен подался вперед:

— Нам нужно понять, что им движет.

— Это должно быть в его картинах. — Кейт посмотрела на часы. — Пошли. Доктор уже выехал.

Просыпаясь, он некоторое время дергается, затем вытирает с подбородка слюну. Пора. Он это чувствует. Интуитивно. Точно так же, как рекламу кока-колы, которая время от времени звучит в его голове, как Том чует Джерри, а Джессика из сериала раскрывает преступления.

Впускает в каждый глаз по нескольку капель. О глазах нужно заботиться, особенно теперь, когда начались чудеса.

Все эти годы его не покидало желание навеки закрыть глаза. Умереть. Но теперь появился реальный стимул продолжать жить. И все благодаря ей, исто-рич-ке искусств.

Он бросает взгляд на газету, где указан ее адрес. Рядом с Центральным парком. Как это мило с их стороны сообщить такую полезную информацию.

Он хорошо знает Центральный парк, потому что одно время зарабатывал там деньги. Известно на чем.

Надо сходить туда. Посмотреть, где она живет. Может, удастся увидеть цвет ее волос. Но разве это возможно без…

Нет! Он отбрасывает ногой газету, недовольный собой, своими мыслями. Об этом нельзя даже думать. По крайней мере пока.

Он закрывает глаза. От одной только мысли о ней, об исто-рич-ке искусств, тело начинает терзать желание. Знакомое чувство. Значит, это просто вопрос времени. Но в данный момент его ждет другая девушка.

Он отрезает от рулона кусок загрунтованного холста. Готовит ножи. Точит зазубренный; этот быстро тупится, как только перережешь ребра. Собирает свои инструменты, негромко напевая под нос: «Принимайся, приятель, за работу — за работу, работу, работу». Деловито двигается по комнате, заворачивает ножи в холст. «За работу, работу, работу, работу». Ставит рядом с холстом бутылочку хлоргидрата и рулон широкой липкой ленты. «Работу, работу, работу, работу». Выбирает пару волосяных кистей с длинными ручками. После чего перестает напевать и внимательно рассматривает натюрморт темноволосого парня. На темно-синей скатерти светло-зеленая ваза с тремя ослепительно-красными яблоками. Он все прекрасно запомнил.