Неожиданно за спиной раздался кашель, а потом голос Сергеича:
— Э-э, приятель, ты чем там занимаешься? Фу!
Последнее восклицание было резким и строгим. Неужели нарушил какой-то закон человека?
— Так дело не пойдет, — сказал Сергеич, осмотрев погребок. — Если хочешь есть, скажи. А лазить по кладовкам — дурной тон. У тебя явный пробел в воспитании. Давай-ка сразу займемся. Иди сюда. — Сергеич взял кусок мяса, дал Рыжему понюхать, а затем постучал указательным пальцем по его носу и сердитым твердым голосом сказал: — Нельзя! Фу!
Рыжий сконфуженно повертел задом. Мясо трогать запрещается, это добыча человека.
— Усек? — спросил Сергеич.
— Р-руф! — виновато сказал пес. Понятно. Но что тогда есть?
— А теперь смотри, — Сергеич отщепил от куска часть, протянул Рыжему и сказал другим, разрешающим голосом — Взять!
Чтобы опять не попасть впросак, Рыжий вопросительно посмотрел в глаза Сергеича.
— Ешь, ешь, — засмеялся тот.
Пес осторожно взял мясо.
— Умник ты, как видно. — Сергеич погладил Рыжего. Потом закрыл ледник и погрозил Рыжему пальцем, опять сказав резкое: «Фу!» Пес понял, что это означает запрет, а еда, хоть и общая, но нельзя брать без разрешения.
— А вас пора обиходить, — задумчиво сказал как-то Сергеич.
Был ясный день, дул южак и нес с отрогов гор, серебряных от пушицы болот и речных плесов ароматы даров природы. Пахло ягодами, грибами, рыбами и ольховником. Сюда же мешался дух птичьих стай и хлебные ароматы диких злаков. Сергеич стоял на верхушке морены и наблюдал осеннее щедрое буйство жизни. Рыжий сидел рядом, а гуси паслись внизу на поле морошки. Кырыны постепенно вел их к узкой старице, лежавшей у подножия бугра. Она была закрыта от ветра, и поверхность воды отливала текучими металлическими пятнами. Гуси подергали осочку на берегу и пошли в воду. Тесной стайкой они плыли вдоль берега, глотали какие-то водяные стебельки и листочки, а время от времени, словно по команде рассыпавшись веером, вставали на кончики хвостов и дружно били крыльями.
— Пора, пора, — согласно своим мыслям покивал Сергеич.
— Гак! — неожиданно выкрикнул Кырыны, застучал крыльями и, высунувшись так, что в воде оставались только лапы, побежал к дальнему концу озера. Вскоре Кырыны оторвался от поверхности воды и, рассыпая сверкающие капли, полетел.
— Гла-ла-гак! — изумленно заголосили остальные.
Не долетев нескольких метров до конца старицы, видно, ошалев от новизны ощущений и собственной смелости, Кырыны ослабил махи и несуразно шлепнулся в воду, подняв тучу брызг.
— Га-га! Га-га! — восторженно закричали младшие братья и сестры и бросились следом, также стуча крыльями. Еще трое, неожиданно для себя поднялись в воздух на какие-то мгновения.
Увидев такую картину, Рыжий подпрыгнул и завизжал. Его воспитанники умеют летать, как погибшие родители, как остальные живущие вокруг птицы!
— А чему ты радуешься? — спросил Сергеич. — Завтра они на крыло — и поминай, как звали. Протянул я с этим делом, пропадет Бурилина капуста. Да и нам с тобой нечем будет заменить новогоднего индюка. Пойду работать.
К приходу гусей вольер был готов. Сергеич сколотил подобие широкого ящика из реек, а верх затянул арматурной сеткой. Этого добра много валялось по берегам окрестных ручьев и речек. Привозили сетку горняки на могучих «Уралах» во время скоротечных и опустошительных набегов на самые отдаленные водоемы района. Удочка, зависящая от капризов рыбьего аппетита, давно была забыта. В ход шел простой и надежный способ: мелкий перекат перегораживался арматурной сеткой, и омут перед ним выгребался неводом. Если омут был слишком глубокий, в него летели заряды аммонита. Благо на горных предприятиях взрывчатки всегда навалом, а методы контроля за расходом существуют только на бумаге для редких проверяющих.
Сергеич построил загон на том месте, где спал Рыжий с гусями. Готовую переднюю стенку пока отложил в сторону. Гуси прошли на лежку, а Рыжий стал обнюхивать новое непонятное сооружение, которое вызвало у него беспокойство: он еще помнил сарай Тороса.
— Хватит, погуляли, — сказал Сергеич. — Подумай, чем гостей кормить будем? Отойди! — поставил на место переднюю стенку и застучал молотком. — Плохо только, что самим гусей кормить надо. Но крупы навалом, гороха полтора мешка. Овсянка есть. Осоки надрать нетрудно, голубику на десерт можно прямо с кустами… Меню что надо. Их собратья-дикари позавидуют. Вкусно и калорийно, не то, что на воле: там щипок, тут глоток.
— Ав-вв! — пес поцарапал лапой рейки.
— Э, нет, ломать нельзя. — Сергеич погрозил пальцем. — Ты здесь для обратной функции — для охраны. А начальник я. И будь добр, подчиняйся.
Рыжий сунулся в щель и завизжал. Как же так? Столько жили вместе…
Подошел Кырыны и мелко-мелко потюкал клювом в сплющенный нос пса. Я тут, не переживай.
— Вот видишь — все у них в порядке. Пойдем лучше корму на ночь намешаем. Через неделю, как жирком заплывут, палкой не выгонишь. Жирок, он наподобие пены из огнетушителя: вмиг всякие опасные огоньки тушит. Пошипел, помахал крылышками и успокоился. А тебе, кстати, это мероприятие не сулит ничего, кроме благ. Должность пастуха сократили, но в номенклатуре ты остался, значит, кормушки не лишен. И, значит, благосостояние твое повысилось. Так что все в нашу кондовую нормативную струю. Дыши свободней, Рыжий!..
Ночью Кырыны просунул голову в щель и позвал:
— Гак-га-а.
Рыжий подошел, полизал его, а потом взял клюв в пасть. Кырыны не убрал голову, и так они стояли довольно долго. Рыжий никак не мог понять, зачем Сергеич разлучил его с воспитанниками.
Утром Сергеич увидел, что Рыжий спит у загородки, а голова гуся покоится на шее пса. Он покачал головой, вытянул из клети совсем истлевшие остатки рюкзака, добавил мешковину, а вверху пристроил крышу.
— Вот тебе терем от непогод.
Гуси всей семьей перешли к решетчатой стенке, и теперь они опять спали рядом, только тонкие планки разделяли Рыжего и его питомцев. А солнце все больше уставало. Почти до середины дня оно плавало где-то за чертой горизонта и жгло красными лучами край неба. А без него земля пустела и затихала. Давно улетели мелкие птицы: кулички, пуночки, трясогузки. Все громче звучали крики журавлиной стаи, готовившей молодежь к дальней дороге. Склоны морены словно обрызгали красным — так горец предупреждал о близких морозах. Когда шли дожди, пятна горца чернели, блекли другие краски, и мир приобретал темно-фиолетовый, с потеками ржавчины, оттенок. Даже свет безоблачных дней стал каким-то сумеречным. Однажды ночью холодный северный ветер принес снег.
