той стороны? В железном ошейнике, в рубцах от кнута – уж точно не деревенский паренек, спьяну укравший ужин местного сборщика налогов. Посмотри как следует. Что ты видишь?
– Ничего я не вижу!
– Разве ты не видишь раба? И не просто раба, а буйного, непокорного, восставшего против своего господина и расписанного за это в назидание всем остальным. Эти письмена, понятные всем, говорят о неуважении к власти, о презрении ко всем человеческим законам и к установленному безымянными богами порядку – он первый смеется надо всем этим желчным, презрительным смехом!
Клодон отвернулся от зеркала.
– Я не раб!
– Знаю, что не раб, – засмеялся хозяин дома – теперь он говорил обычным голосом, без распева. – Но в тебе, между нами говоря, есть все, из чего он складывается. И такой, сложенный искусственно, раб может быть ценнее того, кто порожден случайностями судьбы. За него дадут куда больше.
– И что же я должен делать? Я говорил уже, что не хочу…
– Скажи, тебе доводилось на кого-то мочиться?
– Чего?
– Ты на кого-нибудь ссал?
– Нет… с чего бы?
– А ты подумай. Вспомни. Жизнь у тебя не такая уж длинная – напряги память.
– Ну, было один раз, – нахмурился Клодон. – Шатался по деревне старый попрошайка, пришлый, всегда пьяный. Как-то он валялся за кузницей, Имрог меня и подговорил. Думал, я не сдюжу, а я сдюжил. Тогда Имрог тоже поссал. Так, для смеху – прямо в его грязную бороденку…
– Теперь скажи: принуждал ли ты кого-нибудь делать то, что он не хотел?
– Чего…
– Не понимаешь, о чем я спрашиваю? – Мужчина ступил вперед и уперся Клодону в горло согнутой в локте рукой. – Сделаешь, что я тебе велю? Сделаешь!
Клодон отшатнулся к стене.
– Эй!
– Молчать! – Свободной рукой он хлопнул Клодона по щеке. – Сделаешь? – Новая пощечина.
– Эй, ты что… – Клодон поднял руку, но мужчина отбил ее в сторону и снова ударил его по щеке.
– Сделаешь, не отвертишься. – Рука ниже подбородка пригвоздила Клодона к стене.
– Ладно, ладно! Пусти!
Пощечины вызывали страх, и гнев не спешил на выручку.
Мужчина отступил. Клодон только теперь заметил, что они стоят живот к животу и звенья чужого пояса впиваются в его тело.
– Так вот: принуждал ли ты кого-то младше и слабее тебя делать то, что тот добровольно ни за что бы не сделал?
– Зачем ты так…
– Только чтобы показать тебе, что я имею в виду – и помочь тебе вспомнить.
– Больно же! – Клодон потер ушибленную руку.
– Не слишком. Дам тебе лишнюю монетку, если к утру не пройдет. Теперь отвечай.
– Ну да… с малышней. Они ж вечно доказывают, какие они большие и страшные, вот и приходится иногда. Если тебе от них что-то надо, а они не дают…
– Так я и думал. Теперь спрошу вот о чем: мучил ли ты кого-то, кто не мог дать тебе сдачи? Может быть, связывал. Загонял в угол. Щекотал. Бил веревкой или ремнем, не обязательно сильно. Помнится, ты рассказывал про какого-то мальчика, которого ты…
– Так это ж шутейно! – Клодон не помнил уже, о ком он рассказывал. – При чем тут…
– Шутейно? Очень хорошо. Следующий мой вопрос тоже о шутейном… а впрочем, я уже знаю ответ. Обзывал ли ты кого-то уничижительными и оскорбительными словами? Я слышал, как ты выражаешься обыкновенно, – думаю, что в приступе гнева твой язык еще красочнее. Назови меня, к примеру… червивым ослиным дерьмом!
Клодон отошел от стены.
– Вон чего тебе надо… Ослиное дерьмо ты и есть.
– Видишь? – Мужчина извлек еще монету, опять-таки непонятно откуда. – Я хотел только сказать, что все, о чем тебя могут попросить, ты и так уже делал, притом по собственной воле. Шутейно, как ты говоришь. Вот тебе для начала. – Он подкинул монетку в воздух. Клодон хотел ее поймать, но промахнулся, и она упала на ковер у него под ногами.
– Если ты правда хочешь чего-то такого, то придется побольше выложить.
– Не со мной. Во всяком случае, не сейчас. Зато другие отсыплют тебе столько, сколько ты даже и не мечтал. Вот что я тебе предлагаю: побудь здесь, а утром возвращайся на мост в ошейнике и не снимай его… ну, хотя бы неделю. Ни днем, ни ночью. Тогда на тебя будут смотреть совсем по-другому, не так, как теперь. И заработки твои пойдут в гору.
– Но ведь все подумают, что я раб…
– Парень в рабском ошейнике и с рубцами бунтаря на Мосту Утраченных Желаний? – засмеялся мужчина. – К тебе будет подходить многие, одни сами в ошейниках, другие без. Очень сомневаюсь, что тебя примут за подлинного раба, – но будь ты им, у тебя был бы хозяин, верно? И за тебя отвечал бы он. Тогда к тебе никто бы и близко не подошел.
– А что будешь делать ты?
– Я предлагаю тебе поносить этот ошейник семь дней. Поработай в нем на мосту, заработай сколько удастся – уверяю тебя, что заработаешь ты немало. Через неделю я приду к тебе. Если ты все еще будешь в ошейнике, дам сколько попросишь. Если снимешь его, улыбнусь, пройду мимо и найду кого-то еще. Больше мы говорить об этом не будем и вряд ли еще увидимся.
– Но сейчас тебе от меня ничего не надо? – Все это начинало забавлять Клодона. – Может, испытаешь меня, посмотришь, на что я гожусь?
– Многие любят новеньких, пусть тебя испытывают они. Мне, знаю по опыту, ты понравишься куда больше через неделю.
– А если они захотят того, чего я не хочу? Мужчины, они…
– Мой деревенский друг, первыми к тебе наверняка подойдут мужчины, но в этом богатом городе немало и женщин, готовых воспользоваться твоими услугами. Работай на совесть, вкладывай в это все доступное тебе мастерство, и еще до исхода недели молва о тебе разлетится далеко за пределы моста. Скоро сам начнешь выбирать, кого хочешь. А если тебя попросят сделать то, что тебе не по нраву, ответ, думаю, ясен: ты попросту скажешь «нет». Все те знаки, о которых мы говорили, дают понять, что хозяин здесь ты. – Мужчина достал из шкафчика две чаши. – А теперь запьем этот трудный разговор. – Пили они сидр, не пиво, и Клодон, возможно после всего уже выпитого, не возражал. Из услышанного его больше всего занимали женщины.
– Говоришь, женщины тоже будут – пусть не сперва, а потом?
– Непременно будут. – Они полулежали в подушках друг против друга. – Сейчас для тебя это большая разница, но со временем она будет становиться все меньше – если ты, конечно, окажешься на высоте. Допустим, ты завяжешь клиенту глаза,
