Антрепренер мой объяснил, что ночью отходит поезд с ранеными и больными немцами и поездная прислуга согласна взять меня зайцем, а немецкое посольство даст пропуск через границу. Но предстоят две трудности. Первая — попасть в вагон, куда красноармейцы пускают лишь записанных в списках после предварительной проверки у комиссара, вторая — не быть арестованным за неимением документов в дороге. Для того чтобы попасть в вагон, меры приняты, и это, вероятно, удастся. Второе более гадательно. Тут главным образом дело будет зависеть от моей находчивости. Он во время дороги будет невидим, но, насколько возможно, будет орудовать.
— Только знайте, — прибавил он, — если вас в дороге арестуют, я уже помочь не могу. Предупреждаю.
На товарной станции народу была масса. Все немцы. Дети, женщины, старики сидели на сундуках, лежали на полу. Проносили больных на носилках. Толкотня, суета, визг и плач детей. Проходил час за часом — поезд все не подавали.
Наконец явились «товарищи комиссары» с оравою красноармейцев и разместились у большого стола. Отъезжающие подходили к ним, предъявляли свои документы и по проверке и опросе, забрав свои чемоданы, направлялись к выходным дверям и вновь предъявляли свои пропуски какому-то свирепого вида красноармейцу. Я миновал стол, волоча свой чемодан по полу, тоже подошел к нему. Паспорта у меня не было, была только выписка из домовой книги, к которой я, по совету антрепренера, приложил печати разных акционерных обществ.
— Пропуск!
Я, приняв надлежащий вид, прикинулся непонимающим.
— Пропуск! — грозно повторил красноармеец.
Я подал выписку из домовой книги.
— Разве не слышишь — пропуск? Этой дряни не нужно.
Прикинувшись дурачком, я на ломаном русском языке начал лопотать несуразное.
— Пошел назад! — грозно крикнул страж.
— Что вы, товарищ, кричите, да еще толкаете больного немца, — сказал человек с повязкою красного креста. — Он, быть может, и по- русски не понимает. Спросите лучше у комиссара, записан ли он в роли. Без этого мы его и с пропуском в поезд не возьмем.
— Товарищ комиссар! — крикнул солдат. — Этот у вас записан?
— Есть! — отозвался комиссар. — Пропусти!
Я благополучно очутился в вагоне.
В немецком вагоне, очень чистом, с койками, были женщины, дети и два-три тяжелобольных. Рядом с моей койкой лежал умирающий старик. Он все пытался куда-то ехать, хотел встать — но подняться не имел сил. «Ida! Ida!» — жалобно повторял он. На второй или третьей станции он умер.
В Гатчино мы стояли нескончаемо долго. Как было слышно, осматривали багаж и опять проверяли документы. Все, за исключением старика, лежавшего со мной рядом, который продолжал звать свою Иду, беспокоились. Я недвижно лежал на своей койке и тоже волновался. Но странно! Как только дверь отворилась и орава вошла, я стал совершенно спокоен, даже равнодушен, будто дело касается не меня.
Осматривали они пропуски внимательно, долго рылись в чемоданах, — наконец дошли и до меня. Я лежал, закрыв глаза и не шевелясь.
— Ключи! — грубо приказал старшой и ткнул меня в плечо. — Эй ты, пошевеливайся! Показывай чемодан!
Я открыл глаза, блуждающим взглядом посмотрел на него и снова их закрыл.
— Слышишь ты! Открывай чемодан!
Я опять открыл глаза.
— Trinken… воды! — прошептал я.
— Никак отходит, — сказал санитар и поднес к моим губам стакан.
— А ну его к черту! — сказал старшой. — Товарищи, идемте чай пить, а то самовар остынет.
— Вещи бы… — сказал другой. Но санитар с повязкой ему что-то незаметно сунул, и он замолчал.
Орава ушла, поезд тронулся.
Через несколько часов опять обход, но тут помог сосед, который уже скончался.
— Товарищи! — сказал санитар, когда новая орава появилась для проверки. — Тут у меня один уже скончался, да и этот сейчас помрет. Нужно бы их вынести из вагона!
— Вези свою падаль дальше. У нас и без них этого добра довольно.
И ушли.
Оставалось самое страшное — проскользнуть через Торошино, ужасное Торошино, о котором ходили целые легенды. Дальше за ним уже была германская зона. Подъезжая к Торошино, я опять начал волноваться. Но до этого я проспал часа три, как убитый, и я знал уже по опыту, что в нужную минуту я снова буду спокоен. Так оно и случилось, хотя вышло не так, как я надеялся.
Во время сна я продрог и был голоден. До станции оставалось более часа, и я, добыв кипяток, заварил чай и, предложив стакан санитару, расположился позавтракать. И вдруг дверь отворилась и вошел обход. Проклятые в поезд сели на последней станции. Разыгрывать умирающего уже было невозможно. Солдаты с ружьями стали у дверей, какой-то человек, как мне почему-то казалось, бывший шпик, тщательно опрашивал и осматривал документы — потом передавал их другому человеку в кожаной куртке, очевидно комиссару, важному, противному, с оголтелой идиотской физиономией. Проверка длилась долго. Наконец очередь дошла и до меня.
Я спокойно, не обращая на них внимания, пил чай.
— Разве не слыхал? Вид.
— Чаек сладкий, с сахаром, — сказал я, глупо улыбаясь. — Вкусно.
Парочка переглянулась. Санитар им что-то шепнул.
— По роже видно! — сказал комиссар.
— Знаем мы эти штуки! Притворяется! — сказал шпик. — Ты подавай бумаги, а не то арестую.
Я, как ни в чем не бывало, продолжал пить чай.
Комиссар и шпик ушли. Солдат с ружьем остался около меня.
Поезд подходил к станции. Запасные пути были заняты вагонами первого класса, около которых копошились женщины и дети. Как потом оказалось, тут жили семьи большевистской инспекции. Поезд, переполненный немцами-солдатами, стал рядом. Наш поезд остановился. Взошел шпик, и меня высадили.
— Взять! — сказал шпик. Солдаты меня окружили и повели.
Из станции показался наш санитар с немецким офицером и комиссаром. Они о чем-то оживленно говорили.
— Вот этот самый, — указал на меня санитар.
— Стой! — скомандовал комиссар.
Мы остановились.
— Brille abnehmen! (Снять очки!) — грозно крикнул немец.
Я снял.
— Вы правы — он! Впрочем, я его и без этого по одному росту сейчас же узнал… Ты! Брось притворяться. Ты Карл Мюллер, осужденный за подлог и бежавший из нашей псковской тюрьмы. Господин комиссар! Я его беру, как нашего бежавшего арестанта.
Комиссар кивнул головой.
Меня повели в контору, оттуда немецкий солдат меня водворил в немецкий поезд.
Когда поезд тронулся и Торошино осталось за нами, взошел офицер, признавший во мне бежавшего Мюллера.
— Вы барон Врангель?
— Да.
— У вас есть свидетельство от Балтийской комиссии в Петрограде?
