Дальнейший рассказ о пребывании французского президента в Санкт-Петербурге следует двум основным линиям. С одной стороны, это поражаюшая воображение роскошь царской столицы и ее пригородов – прежде всего Петергофа, сравнимого, по мнению французского посла, лишь с Версалем. С другой стороны, это почти невиданные почести, оказанные французскому президенту и его окружению, равно как подчеркнутые знаки внимания по отношению к главному союзнику России. Чего стоил смотр, устроенный 23 июля в Красном Селе. В нем приняло участие около шестидесяти тысяч российских войск, которые маршировали под французские военные мелодии – «Марш Самбры и Мезы» и «Лотарингский марш». Для правильной оценки этого выбора стоит принять во внимание, что первый из упомянутых маршей воспевал подвиги французских революционных армий, остановивших в 1792 году вторжение пруссаков и австрийцев на реке Мезе (Маасе) и ее притоке Самбре, а второй напоминал о провинции, уступленной пруссакам после несчастной войны 1870–1871 годов.
О немцах и об австрийцах вообще вспоминали часто и по самым разным поводам. Впрочем, общее мнение состояло в том, что Бог пронесет – и уж во всяком случае не оставит своей помощью такой благородный альянс, как союз Франции, Англии и России. Не вызывает сомнения, что визит Пуанкаре в Петербург составил одну из кульминационных сцен в парадной истории «Тройственного согласия». Поздним вечером того же дня, когда прошел памятный смотр войск в Красном Селе, президент распрощался с гостеприимными хозяевами, а эскадра французских кораблей во главе с броненосцем «Франция» взяла курс на Стокгольм. Скоро его пришлось изменить: едва дождавшись конца петербургских приемов, австрийский посланник в Белграде положил на стол министра иностранных дел Сербии свой страшный ультиматум, чреватый, как оба они понимали, тягчайшими бедствиями не только для этих двух стран, но и для всех европейских держав.
20 июля 1914 года, то есть на следующий день после объявления войны, в Зимнем дворце была устроена «военно-церковная» церемония в петровском вкусе. Французский посол участвовал в ней – более того, царь попросил его стать с ним бок о бок, слева от алтаря, затем, чтобы «засвидетельствовать публично уважение верной союзнице, Франции». Специально для торжественной церемонии в Зимний дворец был перенесен из Казанского собора чудотворный образ Казанской Божьей Матери, перед которым М.И.Кутузов молился в день своего отправления в действующую армию в 1812 году. Отстояв литургию, Николай II выступил вперед и заявил: «Офицеры моей гвардии, присутствующие здесь, я приветствую в вашем лице всю мою армию и благословляю ее. Я торжественно клянусь, что не заключу мира, пока останется хоть один враг на родной земле.» Текст этой торжественной клятвы близко воспроизводил основное содержание тех памятных слов, которые Александр I произнес в 1812 году, узнав о нашествии Наполеона. Смысл церемонии 1914 года состоял, таким образом, в том, чтобы осенить православное воинство «духом Петербурга» – то есть тем духом, который привел нас к победе над Францией во времена императора Александра Благословенного. Ответом на клятву царя Николая Александровича было единодушное «ура». После завершения церемонии, царь вышел на балкон Зимнего дворца и увидел внизу толпы народа, заполнившие едва ли не все пространство Дворцовой площади. Люди стали на колени, кто-то запел гимн – и его поддержали сотни голосов. Глубоко растроганный народным воодушевлением, государь уверовал в то, что силы «петербургской империи» поистине безграничны, а победа, не менее яркая, чем сто лет назад, будет за нами. Расстаться с этой иллюзией царь не спешил. Периодически он объезжал святыни Санкт-Петербурга и молился там об успехе своих войск. Основываясь на записи в дневнике М.Палеолога от 3 сентября 1915 года, равно как на ряде других источников, можно установить, что к этом святыням царь Николай II относил Петропавловский собор с гробницей Александра I, Домик Петра Великого с нерукотворным образом Христа Спасителя, перед которым царь молился в день Полтавской баталии, и Казанский собор, построенный в честь иконы Казанской Божией Матери и ставший мемориалом Отечественной войны 1812 года. По мере того, как с фронтов стали доходить все более неприятные вести, царь помрачнел, а в облике его стало выделяться сходство с совсем иными персонажами российской истории – в первую очередь, с подававшим большие надежды, но плохо кончившим царем Павлом Петровичем.
С началом войны, утверждение о скрытой симпатии царицы – «немки на русском престоле» – к германцам, а может быть, и тайных сношениях с ними, стало общим местом в антивоенной пропаганде. В связи с этим многие из начитанных современников вспомнили, что в годы, предшествовавшие Великой Французской революции, противоправительственная пропаганда также прибегала к образу «австриячки на французском троне», имея в виду королеву Марию-Антуанетту. Стоит отметить, что русские царь и царица действительно ощущали известное душевное тяготение к несчастным Людовику XVI и Марии-Антуанетте, хотя и памятовали о том, что французская революция послала их на эшафот. Так, в 1910 году, во время визита царской четы во Францию, гостеприимные хозяева сделали им предложение расположиться в покоях Людовика XVI – и, к удивлению свиты, получили согласие. Более того, императрица приняла преподнесенный ей по этому случаю портрет Марии-Антуанетты и не расставалась с ним потом до конца своего царствования. Некоторые из современников вспоминали в этой связи, что в русской истории была еще одна августейшая чета, которая дарила своей дружбой короля Людовика XVI и его супругу и, кажется, ощущала духовную связь с ними. Мы говорим о наследнике Павле Петровиче и его жене Марии Федоровне, посетивших Францию весной 1782 года. Как видим, и этот ассоциативный ряд приводит нас к фигуре Павла I, свергнутого с петербургского престола собственными подданными.
Предчувствия государя оправдались: он был свергнут с трона, как следствие революции, произошедшей в Петрограде. Впрочем, союзникам пока нечего было беспокоиться. Военный союз с Францией привел трехсотлетнюю династию к катастрофе – но, как мы знаем, пережил ее. Призыв к войне до победного конца остался фундаментальным принципом политики Временного правительства вплоть до его свержения. Новые политические силы пришли к власти в октябре 1917 года на войне антивоенных настроений, а требование немедленно прекратить «империалистическую бойню» занимало центральное место в их агитации. На следующее же утро после переворота, новые власти распорядились расклеить на улицах Петрограда объявление Военно-революционного комитета, озаглавленное «К гражданам России!». Уведомив граждан о том, что «государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов», ее составитель, В.И.Ленин, торжественно заявил: «Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства, это дело обеспечено». Как видим, слова о немедленном прекращении войны, выделенные нами в только что приведенной цитате курсивом, первыми шли в списке приоритетных задач нового правительства. Эта линия была подтверждена на заседании 2-го Всероссийского съезда Советов, проведенном тем же утром 25 октября. Как мы помним, его делегаты одобрили два главных декрета – о мире и о земле. Первый из них был принят в виде «Обращения к народам и правительствам воюющих стран», которое содержало требования немедленного перемирия и начала переговоров о заключении мира «без аннексий и контрибуций». Вскоре произошло то, чего более всего боялись союзники России по военно-политическому блоку «Сердечного согласия». Третьего марта 1918 года сепаратный мир с Германией, Австро-Венгрией, Турцией и Болгарией был подписан. Условия его, исключительно тяжкие для России, были одобрены на собранном в спешном порядке VII съезде партии большевиков и утверждены на 4-м съезде Советов.
Еще через несколько дней, в ночь на 11 марта, правительство переехало в Москву. На том столичная миссия революционного Петрограда, сводившаяся к захвату власти коммунистами и выводу ими России из империалистической войны, была исчерпана. Принято считать, что правительство приняло решение о переезде в Москву прежде всего под влиянием страха перед новым германским наступлением. В таком утверждении много правды, но нельзя забывать и о том, что отныне большевики опасались нападения французов с англичанами не менее, чем германцев. «Искушение захватить одним коротким ударом революционную столицу вместе с правительством и для Германии, и для Антанты не могло не быть очень велико. Совсем другое дело – захватить голодный Петроград без правительства», – цинично, но здраво писал Л.Д.Троцкий, бывший одной из ключевых фигур в тогдашнем правительстве.
