— Негодяй, подлый мошенник, тебе девяносто лет — ты кастрат! — Седая Борода в ярости повернулся к старому горбуну. — Ты не имеешь права заниматься такими вещами!
— Почему это? Он мой сын. — Старик съежился и отступил назад, прикрывая лицо обеими руками. Его кривой, усеянный бородавками подбородок затрясся. «Юноша» вскрикнул. Когда Седая Борода обернулся к нему, он завопил:
— Не трогайте моего отца! Это мы с Кроликом все придумали. Я только зарабатываю, чтобы достойно жить. Почему я должен быть нищим и голодным? Помогите, убивают! Грабят! Пожар! Помогите, люди, помогите!
— Заткнись… — Седая Борода не успел больше ничего сказать. Старуха подскочила к нему и попыталась ударить его по лицу своими фонарем. Олджи увернулся, но в это время старик нанес ему удар толстой палкой по шее, и он повалился на бетонный пол.
сидели на столах и развлекали древних стариков с физиономиями, напоминавшими мятую парусину. У девиц были красные губы, розовые щеки и темные блестящие глаза. Ближайшая к Олджи носила чулки в сетку, которые вверху доходили до того места, где начинались красные сатиновые трусики с оборочками в виде лепестков, как бы скрывавших более пышную розу. Короткая туника того же цвета с маленькими медными кнопочками лишь слегка прикрывала роскошную грудь.
Но это зрелище отчасти заслоняли несколько ног; среди них Седая Борода узнал ноги Марты. Последнее открытие привело его к мысли, что он не спит, но еще не вполне пришел в сознание. Седая Борода застонал, и к нему склонилось нежное лицо Марты; она положила руку ему на лоб и поцеловала его. — Миленький мой, потерпи, сейчас тебе станет лучше.
— Марта, где мы?
— Тебя избили за то, что ты поднял руку на того кастрата в гараже. Чарли услышал шум и сбегал за мной и Питом. Вот и все. Мы переночуем здесь, а утром с тобой будет все в порядке.
Благодаря этому разъяснению он теперь узнал две другие пары ног, перепачканных болотной грязью: одна принадлежала Чарли, другая — Джефу Питу. Он снова спросил, более твердо:
— Где мы?
— Радуйся, что цел остался, — проворчал Пит.
— Мы в одном доме — рядом с тем гаражом, где на тебя напали, — ответила Марта. — У этого дома — если судить по его популярности — неплохая репутация.
Седая Борода заметил мимолетную улыбку на ее лице. Он нежно пожал руку своей жены, в очередной раз восхищаясь ее способностью обращать даже неприятное в шутку. Он почувствовал прилив сил и попросил:
— Помогите мне встать.
Пит и Чарли взяли Седую Бороду под руки. Не сдвинулась с места лишь пара ног, которую он не узнал. Поднимаясь, он сначала увидел своеобразное одеяние незнакомца. Оно было сшито из кроличьих шкур с целыми головами; сохранились уши, зубы, усы; глаза заменяли черные пуговицы. Кое-где шкуры от неправильного хранения подпортились, и — вероятно, благодаря теплу помещения — от них уже попахивало. Но в целом наряд выглядел несомненно величаво. Встретившись глазами с его владельцем, Седая Борода сказал:
— Вы — Кролик Джингаданджелоу, не так ли?
— Доктор Кролик Джингаданджелоу к вашим услугам, мистер Тимберлейн, — ответил тот и слегка нагнул корпус, изображая поклон. — Я рад, что мои меры возымели столь быстрое и благоприятное действие, но о моем гонораре мы поговорим позднее. Сначала, полагаю, вам нужно пройтись по комнате, чтобы восстановить кровообращение. Позвольте, я помогу вам.
Он завладел рукой Седой Бороды и повел его между столами. Седая Борода не оказывал сопротивления и пока лишь рассматривал человека в кроличьей шубе. Джингаданджелоу выглядел ненамного старше Седой Бороды — может быть, лет на пять-шесть — и потому также мог считаться теперь молодым человеком. Он носил закрученные кверху усы и баки, но его округлый подбородок отличался редкой в эти нелегкие времена гладкостью. Лицо его не выражало ничего, кроме мягкой учтивости, и казалось, ни один физиономист не сумел бы угадать истинные свойства его характера.
— Насколько мне известно, — сказал он, — прежде чем напасть на одного из моих клиентов, вы искали меня, чтобы просить помощи и совета.
— Я не нападал на вашего клиента, — возразил Седая Борода и высвободился из объятий доктора. — Но я сожалею, что в минуту гнева грубо обошелся с одним из ваших сообщников.
— Вздор, юный Тротти — реклама, а не сообщник. Имя доктора Джингаданджелоу известно во всех центральных графствах — меня знают как великого гуманиста и филантропа. Я бы дал вам свою карточку — к сожалению, с собой нет. Прежде чем затевать драку, вам бы следовало уяснить себе, что я — один из самых знаменитых людей — э… что у нас сейчас? — двадцатых годов двадцать первого столетия.
— Возможно, вы широко известны. Тут я не буду спорить. Но я встречал одного сумасшедшего. Его зовут Норсгрей, и он, и его жена лечились у вас…
— Подождите, пожалуйста, — Норсгрей, Норсгрей… Как будто такого у меня в книгах нет… — Он поднял голову и уткнул указательный палец в лоб. — Ах да, ну да, конечно. Вы сказали про жену, и это меня сбило с толку. Между нами… — Джингаданджелоу отвел Седую Бороду в угол и доверительным тоном продолжал: — Вы понимаете, врачебная тайна священника, но, видите ли, у бедняги Норсгрея на самом деле нет никакой жены; это барсучиха, и он ее любит. — Джингаданджелоу снова приложил палец ко лбу. — А почему бы и нет? Старому человеку нужно немного тепла в эти холодные ночи. Бедняга совершенно безумен…
— У вас широкие взгляды.
— Я прощаю людям безрассудства и заблуждения, сэр. В этом, в частности, мое призвание. Мы должны всеми способами облегчить жизнь людей в сей юдоли слез. Такое сострадание — один из секретов моей чудесной целительной силы.
— Иными словами, вы высасываете последние соки из сумасшедших стариков, вроде Норсгрея. Он убежден, что вы сделали его бессмертным.
Во время этой беседы Джингаданджелоу сел и кивком головы подозвал какую-то женщину; она подошла прихрамывая и поставила на стол два стакана и бутылку. Доктор кивнул и пошевелил пухлыми пальцами в знак благодарности, а затем снова обратился к Седой Бороде:
— Как странно слышать этические рассуждения после всего, что произошло, — ваши упреки просто захватили меня врасплох… Должно быть, вы вели уединенную жизнь. Видите ли, старик Норсгрей умирает; он уже постоянно слышит шорохи — это водянка В последней стадии. И он принимает надежду, которую я ему дал, за обещание бессмертия. Утешительная иллюзия, не правда ли?
Сам я — если позволите говорить начистоту — лишен такой надежды. И выходит, что Норсгрей — и многие подобные ему — в духовном смысле счастливее меня. Мне остается лишь утешаться жалкими мирскими благами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
