Читаем без скачивания Том 1. Новые люди - Зинаида Гиппиус

– Что же, сестрица? Чего же охать? Ты уж мне скажи, наконец, что у вас случилось и причем тут я?

Домна Ниловна махнула рукой. Катя отошла к окну и, вынув платок, заплакала, громко дыша. У нее и раньше были красные глаза.

Анна Ильинична нетерпеливо задвигалась на стуле.

– Да ведь можно же объяснить, наконец, в чем дело?

– Думать надо – вы все, сестрица, знаете, – начала Домна Ниловна. – Что там, вина не ваша, но горько мне, горько видеть, как гибнет единое дитя, да как девичье сердце болит, золотое сердце, это всякий видит…

– Прошу тебя, Домаша, изъясниться. Весьма серьезно прошу.

– А какого тут шута изъясняться? – вдруг вскипела Домна Ниловна. – Твоя же эта гувернантка перед Андрюшей вертелась, знала, что жених – бесстыдные ее глаза – и так ребенка повредила, что на поди! все забыл. Ровно пришитые друг к другу. Целый месяц только вдвоем. Катю ведь уж любил, любил, и что ж! Точно колдовство. Обещанье, любовь, честный брак – все как нищему в торбу кинул. Я ему сегодня слово – а он меня так и пришибил: я, говорит, ее больше жизни люблю. Только, говорит, при Кате молчите. Да что же это за страм! Это одно только – болен мальчик, нездоров!

Анна Ильинична помолчала.

– Не знаю, Домаша, как ты можешь так разговаривать со мною. Извиняю тебя, потому что ты расстроена. Май для меня как дочь, я ее чуть не с десяти лет воспитала, а ты ее мне позоришь. Думаю я, что нельзя взрослому человеку запретить любить, кого он хочет. Мое же личное мнение таково, коли хочешь знать, что Андрей куда больше характером к англичанке подходит, чем к своей невесте – ты меня, Катичка, извини, я тебя ценю и уважаю, я только про сходство ваше с Андреем говорю. Ехала сюда, ничего решенного у вас не зная, я уже думала о своей: вот бы их с Андреем парочка! И смело говорю: пусть сладится, рада буду.

Домна Ниловна всплеснула руками, Катя у окна заплакала громче и, вдруг оторвав искаженное лицо от платка, крикнула зло:

– Больная-то, больная! Как смерть бледная, как прут тонкая! Любит муж жену здоровую! Молчите уж вы! Не Андрюшина вина, а ваша! Вы сводили!

Она была груба, неприятна; вероятно, она сильно страдала. Даже Домна Ниловна прикрикнула на нее. Катя затихла и замерла у окна.

Анна Ильинична тоже молчала. Катины слова имели долю правды: мисс Май точно была больная, и Анна Ильинична это знала. Андрея она любила больше и теперь, сквозь романтическое желание соединить своих детей, здравый смысл пожилой женщины шепнул ей: разумно ли это? Полезно ли для Андрея?

– Я тебе свое окончательное мнение сообщу, – произнесла она, с трудом поднимаясь с низенького стула. – А теперь, извини, мать моя, – я пойду. Задохлась тут от этих трав.

Катя и Домна Ниловна остались – она ушла в свою комнату. Но и там было душно. И Анна Ильинична решилась пройти в парк, в беседку, где стояло ее кресло.

Лето было в разгаре. Все распустилось, разошлось, каждый лист раскрылся с полным бесстыдством, не оставляя места никакой тайне. Солнце жгло и жарило. Пахло пылью и горячей смолой. Нигде не было отрады.

В беседке было особенно жарко – и Анна Ильинична хотела встать, но вдруг в дверях появилась Май. Она подошла ближе и села на низенькую скамеечку, у самого кресла.

Анна Ильинична посмотрела на свою воспитанницу. Казалось – жара на нее иначе действовала, чем на других. Лицо ее было еще бледнее, прозрачнее, меньше, спокойные всегда глаза – грустны, точно весь этот летний зной, эта грубая сила природы, сменившая нежность, была враждебна ей, печалила ее так же бесконечно, как прежде радовала нежность.

– Мне хотелось бы уехать отсюда, – сказала Май. – Здесь так жарко, и мне немного дурно.

– Тебе дурно от жары?

– Мне хочется уехать, – повторила Май кротко. – Я думаю, мне будет гораздо лучше, если я уеду.

– Послушай, девочка, – начала Анна Ильинична серьезно. – Отчего ты со мною всегда такая скрытная? Ты лучше мне скажи – я все равно знаю – ты любишь Андрюшу?

Май не покраснела, не взволновалась – она сказала очень просто, почти холодно:

– Да, я люблю.

– И оттого хочешь уехать? Бежать? Оттого, что он жених другой? Но, девочка, послушай меня… Я тебя понимаю…

– О, нет, – сказала Май. – Вы ошибаетесь. Я совсем не бегу. Для меня мало значения имело, что Андрей Николаевич жених…

– Как мало? Но ведь он не мог тебе предложение сделать…

– Отчего? Он просил, чтобы я вышла за него замуж. Но я отказала.

– Отказала! Боже милостивый! Любят друг друга – и отказала! И все ради Катерины!

– О, нет, нет, ведь я уже упомянула, что для меня не имело значения это обстоятельство… невеста его. Между нами была любовь и правда, но теперь же все кончилось.

– Поссорились вы, что ли?

Лицо Май на секунду затуманилось, точно ей было нетерпеливо и скучно.

– Нет, мы не ссорились, – проговорила она. – Так кончилось. Замуж – это другое. Замуж я ни за кого не выйду. И вы со мной не говорите об этом, – прибавила она твердо. – Я вам не умею объяснить. Я только знаю, что любовь – одно, а брак – другое. Я к браку никакой склонности не имею.

– По-твоему, без брака любить, что ли? – почти озлобленно крикнула Анна Ильинична.

Май улыбнулась.

– Да нет, – сказала она. – Я говорю – почему, если речь идет о любви – сейчас что-то нужно устраивать, свадьбу… Как это выразить?., точно маленькими гвоздиками любовь приколачивают… Зачем это? Я о свадьбах и знать не хочу. Любовь живая. Она пришла – и ушла. А свадьбы – какое мне дело? Пусть там кто хочет. Я на это не пойду.

Анна Ильинична смотрела растерянно. Из всех речей своей сумасбродной воспитанницы она поняла только одно, что замуж за Андрея она не выйдет и что, действительно, им лучше уехать. Она вспомнила о болезненности Май – и почувствовала себя слегка утешенной.

Май встала, помогла встать Анне Ильиничне и поцеловала у нее руку.

– Я могу приготовить чемоданы? Мы завтра утром уедем?

– Завтра? Ну, завтра… Да куда только?.. Постой… Ведь надо решить – куда. Не в деревню же… Ты куда хочешь?

– Все равно, куда вам угодно.

– Ну что ж… Ну в Швейцарию поедем, повыше куда-нибудь, хочешь?

– Да, хочу… Там еще весна, – прибавила она как бы про себя и опять поцеловала руку у взволнованной и растерянной Анны Ильиничны.

Стемнело рано, потому что надвинулись тучи, низкие, плотные, черные, обещая грозу. Ожидание было тихо и томительно. И во всем доме уже давно было тихо и томительно, точно где-то лежал больной или нависло несчастие. Катя ходила с красными глазами и молчала, Домна Ниловна вздыхала, Андрей сидел безвыходно, когда не гулял с Май. Первое время он был только счастлив, безумен и весел, не думая ни о чем, кроме своей странной любви, но теперь опять он мучился, не понимая, что будет дальше, и по привычке желая кончить все это определенно, подвести под какую-нибудь из условностей. И мысль о Кате мешала ему. И Май была не его, а чем ближе он к ней подходил, тем она казалась ему страннее и недоступнее.

На столе горела свеча. Пламя не колебалось, хотя дверь на балконе была отворена и казалась черной пастью. Андрей лежал на турецком диване, заложив руки под голову.

Вошел Тихон, Андрей не взглянул на него сначала. Но потом, когда Тихон стал убирать книги на письменном столе, сохраняя важное молчание, Андрей мало-помалу стал следить за движениями его спины в сером пиджаке, за его затылком, поросшим светлыми волосами, светлее загорелой шеи – и вдруг что-то вспомнил.

– Тихон! – окликнул он его. Тихон обернулся.

– Чего изволите?

Лицо его, по обыкновению, было мрачно.

– Ты, Тихон… вот что я тебе хотел сказать… Ведь я тебя с Полей заметил.

– С Полей? С какой такой Полей?

– Да не отпирайся, пожалуйста. С Пелагеей-прачкой.

– А чего ж мне отпираться? – сказал Тихон и вдруг неожиданно и непривычно улыбнулся, как ни старался хмурить брови. – Заметили, так заметили. Мне Полю Бог послал. Каждая во мне жилка дрожит, как я ее вижу. Она теперь за десять верст, к матери пошла жить, в Каменку, значит. Я туда через воскресенье к обедне стану ходить. Вся она мне кругом мила, как зимнее солнышко.

– А Василиса?

– Эх, барин! Сами вы очень хорошо должны понять. Что Василиса? Василиса на своем месте. Разве они друг дружке мешают? С Василисой мы венчаться будем. Это особая статья.

Жена – женой, она Божьему ниспосланию не должна мешать. Которая баба этого не понимает – так той втолковать должно.

Андрей поднялся и сел. Ему почудился шорох на балконе. Тихон еще что-то поворчал, повозился и вышел. Андрей запер дверь в коридоре на крючок, потом опять сел и пристально всматривался в черное пятно. Глаза устали и он на секунду отвел их, а когда поднял вновь – на пороге стояла Май.

Андрей вскочил, бросился к ней и обнял ее. Всегда, целуя ее, он ощущал какой-то холод в ней, даже не холод, а свежесть, точно ветер от вечерней, весенней воды – и никогда не думал и не понимал, что целует ее, так это ему казалось невероятным и особенным. И острое, как игла, чувство тоскливой радости кололо и язвило его каждый раз.