Все? Энгельс положил перо и посмотрел на улицу. Там разгорался ослепительно яркий холодный зимний день. Он минуту-другую подумал, и перо снова побежало: «В 1848 году мы говорили: теперь наступает наше время; и в известном смысле оно наступило; но на этот раз оно наступает окончательно, теперь речь идет о голове».
Он опять остановился, вспомнил об усиленных занятиях Мавра и дописал: «Мои занятия военным делом приобретают поэтому более практическое значение; я немедленно займусь изучением существующей организации и элементарной тактики прусской, австрийской, баварской и французской армий, а сверх того — еще верховой ездой, то есть охотой за лисицами, которая является настоящей школой».
Пожелав в последних строках здоровья жене и детям, Энгельс вложил письмо в конверт, заклеил его, надписал адрес и поднялся из-за стола.
— Мери, — сказал он, входя в столовую и целуя жену, — ты когда нынче пойдешь на почту?
— Часа через два, не раньше. У меня много дел.
— Ну, это мне не подходит. Придется зайти на почту самому.
— Я тебе не советую.
— А что такое?
Не отвечая на вопрос, Мери осторожно подвела мужа к окну, чуть отодвинула у самого края штору и сказала:
— Смотри. Видишь там субъекта в узком сером пальто, похожем на шинель? Он уже третий раз проходит мимо нашего дома и все косит глаза на окна.
Энгельс знал, что за ним ведется усиленная полицейская слежка. В иные дни он не мог и шагу ступить без того, чтобы два, а то и три шпика не следовали за ним по пятам. Утром они сопровождали его до торговой конторы фирмы на Саузгейт Дин-стрит семь; днем они топтались у подъезда его деловой квартиры в центре города, если у него была там в это время встреча с приехавшим отцом, с кем-то из братьев или с каким-нибудь коммерсантом; вечером они крались вслед за ним до клуба, а потом — до этого тихого дома на окраине, где он жил. Чтобы не волновать Мери, он обо всем этом ни слова не говорил ей, он лишь просил ее отправлять корреспонденцию — то была ее добровольно взятая на себя обязанность — по возможности на разных почтовых отделениях города: имелись неопровержимые доказательства того, что их переписка с Марксом частенько перлюстрируется.
— Ты думаешь, он интересуется мной? — спросил Энгельс с беззаботностью, наигранность которой Мери тотчас уловила.
— А кем же? — вздохнула она; слежка за мужем давно не была для нее секретом, уже не раз попадались ей на глаза под окнами эти молодцы, но она ничего не говорила лишь потому, что ясно понимала: муж тоже видит их, но не хочет ее беспокоить. А сегодня он в таком особенно радостном настроении, что, кажется, ничего не замечает вокруг. — И если на его глазах ты отправишь письмо, то уж можно не сомневаться, что, прежде чем попасть к Мавру, оно побывает в руках и других благодарных читателей.
— Ну хорошо! — многозначительно проговорил Энгельс и вернулся в свой кабинет.
Через несколько минут с озорным блеском в глазах он вышел оттуда, держа в руке два конверта. В одном из них было письмо к Марксу. Он протянул его Мери:
— Отправишь, как всегда. А это — я сам.
Она взглянула на второй конверт. Крупными, четкими буквами на нем было написано: «Господину Бунзену, послу Его Величества короля Пруссии. Лондон».
— Что ты задумал? — с тревогой спросила Мери.
Энгельс достал из еще не заклеенного конверта листок хорошей бумаги и протянул жене. Она прочитала:
«Господин посол! Соблаговолите передать в Берлин г-ну полицей-президенту Хинкельдею, что если его агенты будут продолжать столь подолгу и столь сосредоточенно пялить глаза на мои окна, то я сильно опасаюсь, как бы в конечном итоге их не постигла та же скорбная участь, что и нашего обожаемого монарха.
Искренне
Фридрих Энгельс-младший,
эсквайр.
Декабрь 1857 года.
Манчестер».
Мери засмеялась: немецкие газеты сегодня принесли весть о психическом заболевании Фридриха Вильгельма Четвертого.
— А ты не боишься навлечь этим письмом беду на свою голову? — спросила она.
— Ничего они мне не сделают! — весело ответил Энгельс. — Не посмеют. Да им теперь и не до нас. Хватает других хлопот.
— Хватать хватает, но слежка, однако, продолжается.
— Ну, это само собой! Это тот минимум, который они соблюдают всегда…
Энгельс помолчал, а потом, взглянув исподлобья на жену, спросил:
— Мери, как у нас с деньгами?
— С деньгами? До твоего жалованья еще три дня, а у меня осталось всего около двух фунтов.
— Так мало? Жалко! Надо бы фунтов десять послать Мавру, он просил. У меня есть как раз десять, но завтра за ними придет кредитор.
— Конечно, надо бы, но где взять? Придется повременить.
— Увы, как видно, придется…
Через полчаса Энгельс вышел из дома, дразняще вертя в руках белый конверт. Шпик не дремал. Он тотчас возник из кондитерской, куда незадолго до того скрылся, чтобы согреться, и засеменил вслед за стремительно шагавшим поднадзорным. Время от времени, когда не было встречных прохожих, шпик переходил на трусцу, а то и на легкую рысь. С белого конверта он не сводил зорких глаз…
Энгельсу надо было в свою контору, но невозможно отказать себе в удовольствии перед конторой заглянуть на биржу. В последнее время он позволял себе это частенько. Там, на городской Манчестерской бирже, картина паники, охватившей английскую да и почти всю европейскую, даже мировую буржуазию, представала в особенно беспощадной обнаженности.
Энгельс живо вообразил, как сейчас снова увидит эти перекошенные страхом лица, растерянно блуждающие глаза, трясущиеся руки… Еще вчера эти лица светились довольством, эти глаза были надменны, а эти руки так уверенно, сноровисто и неутомимо считали фунты стерлингов, фунты стерлингов, фунты стерлингов!
По пути Энгельс зашел на почту и сдал письмо. Отойдя от нее шагов сорок, он полуобернулся и увидел, как шпик шмыгнул за почтовую дверь. «Почитай, болван, почитай», — подумал Энгельс и прибавил шагу.
Огромный, высокий, мрачный зал биржи тревожно гудел. То кивая головой, то приветственно поднимая руку, то стискивая в пожатии чью-то ладонь, Энгельс медленно побрел сквозь публику, внимательно прислушиваясь к разноголосому говору.
— В Глазго кроме крупных лопнуло еще много средних и мелких предпринимателей. Ими никто не интересуется, о них не пишут газеты…
— Я слышал, сэр, что завтра-послезавтра приедут греческие купцы. Ах, если бы так!..
— Вне всякого сомнения, что семьдесят пять процентов фабрикантов-прядильщиков работают про запас и лишь немногие имеют еще кое-какие действующие контракты…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
