О каком повороте идет речь? И на какой «опасный шаг» мог решиться Сталин? Не на отказ ли от мировой революции? И не потому ли остальные партийцы боялись этот самый шаг сделать, что он явился бы вызовом марксизму? Если это было так, то как бы повторялась ситуация с «Апрельскими тезисами» Ленина, когда никто и слышать не хотел ни о какой социалистической революции, поскольку на том этапе она являлась отходом от традиционных воззрений Маркса. И точно так же теперь никто не мог даже помыслить об окончательном уходе от идей мировой революции и о торжестве национал-большевизма.
Да, тогда Ленину удалось переломить ситуацию и заставить, если и не поверить ему, то, во всяком случае, пойти за ним. Но то был Ленин, признанный лидер партии и ее теоретик. Сталин ленинской харизмой не обладал, и ни Каменев, ни Зиновьев, ни тем более Троцкий не могли даже и помыслить о том, что правы не они, а тот «азиат», как однажды назвал Ленин Сталина, никогда не блиставшего в теории.
Точно так же смотрел на попытки недоучившегося семинариста заниматься высшими материями и признанный самим Лениным главный теоретик партии Бухарин.
И до поры до времени Сталин был обязан представляться рьяным сторонником мировой революции, что он с успехом и делал. Умело превратив отклонения от нее в подготовку к будущему наступлению, он заговорил о «двух стабилизациях»: капитализма (крестьянство) и советского строя, который закреплял завоеванные позиции и шел вперед по пути к победе. «Мы, — говорил он, — можем построить социализм, и мы будем в строительстве вместе с крестьянством, под руководством рабочего класса». И это самое «руководство» означало многое.
Сталин как бы соглашался на многое, но вместе с тем давал ясно понять: ни о каком завоевании крестьянством власти, о котором предупреждал Устрялов, не может быть и речи. И в то же время, как бы отвечая Бухарину, подчеркивал, что полная победа социалистического уклада над «элементами капитализма» является вопросом ближайших лет. Да, он соглашался с Бухариным, но только на словах.
В отличие от него, Сталина не устраивал столь длительный период, и он мечтал о максимально быстром достижении окончательной победы. Именно тогда он, по сути дела, впервые вышел из привычной для него тени на ярко освещенную политическую сцену и повел себя не как закулисный боец, а как стратег, который многое знал и видел то, чего не видели другие. Поэтому и проповедовал строительство социализма в одной стране в довольно резкой манере. Более того, сама идея получала у него как бы второе рождение, и он вкладывал в нее вполне определенный политический и идеологический смысл.
И если так оно и было на самом деле, то надо отметить в высшей степени то изумительное политическое чутье, которое позволяло Сталину лавировать между «освящением» новой политики партии на селе и своими собственными намерениями решительного штурма нэпа, что, в сущности, и явилось окончательным оформлением его теории построения социализма в одной стране с переходом на позиции радикального национал-социализма.
ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ
Состоявшийся после партконференции III съезд Советов принял ряд важных мер «для быстрейшего укрепления и подъема всей массы крестьянских хозяйств с целью поднятия их доходности».
Дело оставалось за малым: за претворением всего начертанного в жизнь, что оказалось весьма проблематичным в рамках той партийной и хозяйственной бюрократической системы, в рамках которой должен был строиться социализм. Несмотря на то что после состоявшихся в начале года перевыборов в Советы и некоторого оживления крестьян доля коммунистов в сельсоветах значительно упала, а влияние кулаков и «антисоветских элементов» усилилось, лидеры партии увидели в них первую ласточку в сторону поворота «лицом к деревне».
Положение осложнялось еще и тем, что не очень многие партийные и советские руководители понимали, как надо сочетать свободный рынок с тоталитарным государственным строем. И вся беда большевиков заключалась в том, что та концепция кооперации, которую они выработали весной 1925 года, была изначально обречена на неудачу. По той простой причине, что в своей установке на кооперацию они исходили из противоречащих друг другу целевых установок. С одной стороны, их усилия были направлены на перевод средств зажиточных крестьян на «социалистические рельсы», с другой — они хотели использовать кооперативы «в качестве средства проведения государственной социальной политики», с помощью которой собирались поддерживать бедняков.
Идея Бухарина о «кооперативных ступенях», которые должны были разрешить эти противоречия и согласно которой колхозы были задуманы для бедняков, потребительские кооперативы — для середняков, а кредитные кооперативы — для зажиточных крестьян, оказалась изначально нежизнеспособной. И не случайно известный экономист В.П. Данилов назвал замысел Бухарина данью «схоластике, возникшей из восторга перед абстрактно-логическими конструкциями».
Противоречивость кооперативной политики заключалась и в различиях идеологических и экономических взглядов. Об экономическом повороте в аграрной политике можно было говорить скорее в теоретическом, нежели в практическом смысле. Поворот лицом к деревне не означал отказа от конечной цели — коллективизации. Скорее наоборот, принятые меры должны были лечь в основу последующей коллективизации. Тем не менее большая часть намеченных мероприятий не была реализована, и уже к концу 1925 года у партии появились новые политические ориентиры.
Решающую роль в конечной смене курса сыграли дискуссии о расслоении крестьянства и «кулацкой опасности». Потому с такой злостью и набросился Зиновьев летом 1925 года на провозглашенный Бухариным лозунг «Обогащайтесь!», доказывая его вредность в обстановке, когда «кулак в деревне стал опаснее, чем нэпман в городе». Он на дух не принимал идеи национал-большевизма и предлагал ввести специальный курс по изучению устряловских идей как крайне опасных и вредоносных. Его поддержала Крупская, на что Бухарин ответил резкой отповедью.
Политбюро запретило печатать статьи спорщиков и особого внимания на перепалку между ними не обратило. Лидерам партии было не до споров, и все свое внимание они обратили на уже начатое ускоренное индустриальное строительство.
* * *
Но... все это было только началом. И вся беда заключалась в том, что, несмотря на прекрасный урожай 1925 года, полученных доходов было недостаточно для совершенно необдуманного строительства в стране 111 новых заводов и шахт, запланированного на январь.
Страну поразил товарный голод, богатые крестьяне не спешили продавать хлеб, поскольку покупать им было нечего. Планы индустриального развития и экспорт провалились, положение пришлось спасать посредством замораживания нового капитального строительства, продажи водки и повышения косвенных налогов.
Как и всегда в таких случаях, начались споры о том, кто виноват, идеологи правых во главе с Бухариным, которые добились значительных уступок крестьянству, или исполнительные органы: СТО во главе с Каменевым и Совнарком Рыкова. И лучше всех причины неудач объяснил министр финансов Г. Сокольников. «Пока в Лондоне и Нью-Йорке нет советской власти, а в СССР преобладают рыночные отношения, — заявил он, — говорить о реалистичных планах (а значит, и о марксистском социализме) не приходится. То мировая конъюнктура, то крестьянство будут поправлять советское правительство, вносить «поправки крестплана к нашему Госплану».
Осенью 1925 года стало окончательно ясно: свободные в своем выборе крестьяне будут отдавать хлеб только в обмен на промышленные товары, что было возможно только при увеличении производительности труда. Для чего, в свою очередь, требовалось техническое переоснащение за счет ввоза оборудования из-за рубежа или путем строительства машиностроительных, металлургических и энергопроизводящих предприятий в СССР. Чего опять же было невозможно добиться без ввоза технологий и оборудования из-за границы.
Но чтобы получить необходимые для этого средства, надо было вывозить сельскохозяйственную продукцию за рубеж. Иными словами решившие строить социализм в одной стране правые большевики были вынуждены идти на поклон к капиталистам и своему крестьянству. Таким образом, экономика оказалась загнанной в тупик. И если Рыков, Бухарин и Сталин все еще продолжали надеяться на то, что крестьянский рынок позволит стране получить необходимые для рывка средства, то Зиновьев и Каменев уже тогда думали иначе.
* * *
Сегодня уже никто не скажет, чем же на самом деле руководствовались «предатели революции» в своей политике — желанием сбросить Сталина или вывести страну из экономического тупика. Но дожидаться нового кризиса они явно не собирались. Пока же они довольно вяло нападали на партийную линию, и тем не менее многим было ясно, что настоящая война не за горами.
