Читаем без скачивания Шахта - Михаил Балбачан

Как бы там ни было, а часов в восемь утра в нашу дверь заколотили кулаками и ногами, причем несколько человек разом. Мы отсыпались еще после жуткой ночи и повскакали как чумовые с постелей. Отчим в одном исподнем, почесываясь, крестясь и вздыхая, поплелся открывать. «Хто там?» – сипло спросил он. «Отворяй, мерзавец! Отворяй, пока я тебя под трибунал… в двадцать четыре часа!» – донеслось с улицы. Пришлось отпирать. В помещение вломились милиционеры во главе с насквозь промокшим и очень вонючим поручиком Ивановым. «Ты чего это, негодяй, дрыхнешь еще? Я целый час стучу, надрываюсь, а ты не изволишь задницу с печи приподнять? Весь город в говне, а он и не чешется!» – «Пане поручику, звиняюсь, но мы ничого ни чулы. Работы ночью богато было, вот и вздремнули трошки», – подобострастно кланялся Симоненко. «Ты мне, хохлацкая морда, зубы не заговаривай! Отвечай, твоих рук это дело?» – «Чивось?» – «Товось! Ты выпустил в город эту заразу?» – «Яку таку заразу, пане поручику?» – «Дурачком прикидываешься? Да я тебя!.. сейчас…» – все больше гневался офицер. «Та, що вы пане? Да як же я смею, чого такэ сказать? Даже и подумать ничого такэ ни смею», – перетрусил дворник. «Сволочь, – захрипел поручик, хватаясь за грудь, – весь город заплыл дерьмом, а трубу прорвало где-то здесь, у тебя! На завтра назначен парад союзников, ты понимаешь это своим тараканьим умишком?» – «Як же не понять? Мы как есть усе понимаем. А чого такэ прорвало, пане поручик? Мы люди дюже темны, неграмотны, а только в заботу пана завсегда войтить можем и уважить можем, со всем нашим почтением», – при этих словах Федор Иваныч достал из-за образа банкноту в сто рублей и принялся совать ее за обшлаг Иванову. «Мерзавец! За паршивую беленькую русского офицера купить хочешь? Да я тебя сейчас израсходую, и вся недолга!» – «Ой, звиняйте, пан, не губите, дитев полна хата, прости Господи, а мы к пану завсегда полный респект имеем», – и Симоненко сунул за офицерский обшлаг еще пятьдесят. «Ты гляди у меня, Симоненко, я твою подлую натуру насквозь вижу, если что, я, брат, все с тобой сделать могу», – немного сбавил обороты поручик. «На то воля ваша, – смиренно, но не без обиды, ответил Федор Иваныч, – а только мы, как перед Христом-Богом, ничегошеньки ни чулы, ще четвертную добавить могу, а боле нету!» – «А, черт с тобой, – пробормотал офицер, заталкивая очередную бумажку поглубже за обшлаг, – не бойся, это я так, пошутил. Сам понимаешь, какие дела творятся. Но наперед смотри у меня!» И гордо вышел. «Ничего себе шутки, – сплюнул на пол Федор Иваныч, убедившись, что незваный гость действительно ушел, – опосля таких шуток зарегочешься до смерти! Шуткует он тута, вошь колчаковская. Ну, погодь…»

Наступивший день вновь был солнечным и жарким, как ни в чем не бывало. Смрад в центре города от этого только усилился. Редкие прохожие, все как один, позатыкали носы, а японские солдаты нацепили марлевые маски. Симоненко заделал на всякий случай разломанный около нашего забора тротуар. Я же, повязав лицо платком, сбегал полюбопытствовать на набережную, но никакого парада там не было. А вечером Федор Иваныч принес газету, торжественно водрузил на нос очки и зачитал:

ПРОРЫВ КАНАЛИЗАЦИОННОЙ ТРУБЫ

Вчера, во время ночного ливня, внезапно лопнула канализационная труба на Нагорной улице. Ужасный поток нечистот затопил всю центральную часть города, но благодаря героическим усилиям администрации авария была незамедлительно ликвидирована. Тем не менее, мы в праве спросить, до каких пор средства городского бюджета будут уходить на что угодно, только не на насущные…

«Во, придурки, – заключил чтение Федор Иваныч, – николы тут никакой канализации не было!» – он аккуратно сложил газету и подмигнул мне.

Слепко осушил последний фужер вина и принялся доедать свой остывший шашлык. Наталья, отвернувшись, любовалась видом на море. Приближался вечер, и синие тени кипарисов прочертили склоны холмов. К зеленым и голубым оттенкам пейзажа прибавилась толика золотисто-багряного.

– Как это все-таки… – прошептала она.

– Действительно, очень интересно, – задумчиво протянула девица, – теперь все эти исторические события выглядят такими далекими…

– Продолжаем, товарищи, – оживился Свирский, – сейчас нам принесут мадеру, и… можно взять фруктов.

– Что до нас, то мы, пожалуй, пойдем.

– Да, на сегодня вполне достаточно, спасибо за приятную экскурсию, – поддержал жену Слепко. – Товарищ официант! Официант, выпишите счет, пожалуйста!

– Вам спасибо, – церемонно приподнялся со стула Свирский.

– А мороженое? – капризно надула губки Марго.

Глава 23. Женитьба Шестакова

Будучи от природы человеком скромным, Иван Степанович Шестаков, как это принято говорить, звезд с неба не хватал, да и хватать особенно не стремился. Зато он брал упорством. Упорство это не являлось какой-то руководящей идеей, откуда-то им воспринятой, а сидело в самых костях Ивана Степановича и было таким же естественным его атрибутом, как, например, нос или большой палец левой руки. Кроме того, с самого раннего детства он выказывал разумную осторожность и, вместе с тем, похвальную дисциплинированность. Понятно, что при таких замечательных качествах он неуклонно продвигался по служебной лестнице от рядового проектировщика до старшего инженера, от старшего инженера до начальника отдела и наконец достиг поста главного инженера крупнейшего проектного института, занимавшего ключевые позиции в сфере угольной промышленности.

Моральный облик Иван Степанович имел самый твердый, то есть женским полом не увлекался, и вообще ничем не увлекался, а жизнь вел размеренную, не пил. Начальству на глаза он тоже старался лишний раз не попадаться и к зрелым годам сохранил завидное здоровье, только что облысел, как бильярдный шар. Начальство, кстати, его очень ценило и считало дельным работником.

В служебных делах Шестаков поддерживал строжайший порядок. Например, он никогда не подписывал проект, если на нем не стояло уже два десятка виз нижестоящих сотрудников, начиная с рядовых исполнителей. Соблюдая подобную предусмотрительность, он, тем не менее, не скатывался до бюрократических извращений, действуя медленно, но неуклонно, как часовая стрелка.

Все свое существование он подчинил твердому распорядку. Каждый вечер, перед тем как ложиться спать, Иван Степанович по пунктам расписывал план на завтрашний день и скрупулезно проверял исполнение оного за день прошедший, выставляя против каждого исполненного пункта галочку красным концом карандаша «Кремль», а против каждого неисполненного – синим концом. Следует заметить, что расписание это день ото дня почти не менялось, а невыполненных дел не оказывалось вовсе. Выглядело оно так:

Личный распорядок … дня, … месяца, 1952 годаГлавного инженера ГПИ «Шахтопроект»,тов. Шестакова И. С.

Внимательный анализ приведенного примера позволяет предположить, что Иван Степанович с несколько излишним пиететом относился к тому, чтобы хорошо покушать. Он и сам этого не скрывал и частенько упоминал в частных разговорах, что очень ценит, когда все вкусно приготовлено. Кроме того, пункт № 18 выглядит несколько неопределенно, поскольку никаких «личных дел» у Шестакова не имелось. Он даже в кино не ходил. Не говоря уже о том, что в свои пятьдесят он все еще оставался холостяком.

Незамужних женщин в «Шахтопроекте» было процентов сорок. Наряду с последствиями войны тут сказывалась жилищная проблема. Молодые сотрудники даже в принципе не могли рассчитывать на получение хотя бы комнаты, что существенно снижало возможность вступления в брак, так сказать, по техническим причинам. К Шестакову, проживавшему вдвоем с матерью в отдельной трехкомнатной квартире, это, разумеется, не относилось. Бобылем он оставался исключительно по причине застарелого недоверия к женщинам, только углублявшегося по мере служебного роста. Тем не менее, в кругу институтских кумушек он считался весьма и весьма завидным женихом, а что до лысины, то многие дамы находили в этом обстоятельстве нечто такое этакое, довольно даже симпатичное. Впрочем, никто из них не имел ни малейшего представления, как подступиться к этой крепости. Даже самые осведомленные особы, знавшие абсолютно всё обо всех, когда разговор заходил об Иване Степановиче, сокрушенно разводили руками.

Вдруг произошло нечто исключительное. Главный инженер появился на институтском новогоднем вечере как бы в порядке проявления заботы о культурном досуге подчиненных. Кстати сказать, для этого ему пришлось, в виде исключения, поменять местами пункты № 17 и № 18 в «Личном распорядке». Непосредственного участия в танцульках он, разумеется, не принимал, но продемонстрировал совершенно не свойственную ему живость. На следующий день определенная часть женщин явились на работу гораздо более нарядными, завитыми и накрашенными, чем обыкновенно. Они же взяли моду неторопливо прохаживаться по коридору второго этажа главного корпуса, где помещалась дирекция, и посещать столовую в то же самое время, что и Шестаков.