нелегко.
Долг – работа. Работа – долг. И только по вечерам. Он включал ноутбук, читал письма, написанные с искренним непритворным интересом к нему и всей его жизни, рассматривал ее фотографии, заказывал статьи и книги, которые она ему советовала прочесть, смеялся над шутками, что она отыскивала специально для него, стараясь его отвлечь, если Эрне не становилось лучше. Паша и не заметил, какое важное место в его жизни заняла девушка с синими глазами по имени Эвелин.
Наступило лето и Эрну перевели в ортопедическое отделение – рука по-прежнему двигалось с трудом. Ее мучили боли. Пришлось делать еще одну операцию. И снова медленно рубцевались швы, и одолевала тошнотворная слабость.
Но время шло, и когда незаметно подкралась осень, зацвели совсем как в Москве золотые шары и поздние георгины, однажды наступил, наконец, перелом.
Она по-прежнему двигались с усилием. Рука болела, голова кружилась, но кризис, определенно, миновал. Еще месяц, и повязки сняли, а с Эрной снова начал заниматься физиотерапевт. Вскоре она перебралась в восстановительный комплекс, где провела время до середины декабря.
– Мама, мы обо всем переговорили. Послезавтра отправляемся. Подумай, что тебе нужно, – объявил в это утро младший Мухаммедшин. У Паши явно было хорошее настроение. Он условился на работе об отпуске. Его очень приглашали остаться насовсем, но он пока не решил. Он не хотел сейчас ничего решать.
Парень тоже совершенно извелся и нуждался в отдыхе. Было особенно трудно рассказывать маме о происшедшем. Что делать, пришлось – и он сумел.
И если молодому Мухаммедшину трудно пришлось, когда он рассказывал, то Эрне не легче было слушать.
Сначала сын осторожно объяснил, что случилось в Базеле. Но Паша был с ней и, слава богу, здоров.
Ее пропавший супруг, оказывается, не только жив, но процветает. Она не очень удивилась. У нее не было душевных сил вникать, как это случилось. Не было уж и горечи. Обида? Да, обида осталась. Возможно, когда-нибудь потом она подумает об этом. Только не сейчас.
Когда Куприянов приехал в первый раз, он попросил разрешения к ней зайти. Он мало изменился. И все же она не испытала потрясения. Другое дело, что разговаривать с ним, выслушивать объяснения и. Нет, он, возможно, хотел бы сцены примирения и отпущения грехов? Напрасно надеялся. Она разрешила ему здесь появляться, не более того.
Бедная Раечка, невосполнимая утрата, невыносимая мысль, что это из-за нее, пытаясь ее спасти, погиб родной человек! Эрна плакала, писала письма в Москву, даже просила сына ставить свечки за упокой, хоть никогда не была религиозна и ничего не понимала в церковных ритуалах. Со временем острое горе сменила тихая печаль.
И, наконец, история с ее происхождением. Как к этому отнестись? Да, она Эрна. Но даже ее фамилия вовсе не Мухаммедшина. Папа, которого она почти не помнит, это не ее папа.
Это случилось, когда она уже ушла из дома и жила в школе в подвале. Мать пришла к ней однажды и принесла немножко денег. Она дала бабушке гречку, полотняный мешочек сухого компота и полкило сосисок. А потом, повернувшись к девочке, сунула ей в руку круглую холодную вещицу.
– Возьми. Это память об отце. Не потеряй! – глядя в сторону, глухо проговорила Кира. Она чмокнула ее в щеку и быстро вышла. Больше она не приходила.
Эрна сначала не поняла, что это за штука. Но бабушка объяснила, она видела медальоны. Они вместе рассматривали чудную зверюшку на крышечке, гадали, что это такое. Потом старушка убрала ее под замок. А Эрна с тех пор неизменно берегла. Она таких слов от матери отроду не слыхала.
Паша дал Эрне почитать специально для нее написанную историю ее рождения, знакомства ее родителей, их свадьбы, встречи в Москве, дальнейшей судьбы ее летчика отца. Теперь следовало свыкнуться с этой мыслью. Как странно! Она наполовину француженка! Ее настоящего папу звали Эрнестус де Коссе.
Они условились с сыном, когда она окончательно выздоровеет, поговорить об этом подробно. Ей пока даже больше не хотелось. Слишком много всего. Она устала. Надо бы спросить, где жил этот человек. Ах, нет, позже, не теперь. Вообще-то, какая разница, ведь никого давно нет в живых.
– Батюшки, – вдруг подумала Эрна, – что же получается, значит, и мой Пашка на четвертинку француз? Кто бы мог подумать! – она зажмурилась и тихо засмеялась.
– Вот тебе и на! Впрочем, что удивляться – pater semper incertus16, в то время, как мать – certissima17.
– Нет, не буду, не хочу ни о чем, – твердила себе она, собираясь в дорогу, – мне надо суметь дальше жить. Судьба никогда не баловала меня. А что теперь? Я ничего никогда ни у кого не просила. Ни за что не боролась. По натуре – не борец. Так почему как раз у меня – неведомые враги? И я всегда была так безнадежно бедна. Как могло случиться, что меня пытались устранить, чтобы нечто получить? Придется разобраться потом. Но позже. Ведь это я – человек, которого дважды похищали, в которого стреляли, а он до сих пор не знает, почему.
Вот я прочла невероятную мамину историю. Все очень скупо изложено: встретились, познакомились, поженились, жизнь развела, отец давно умер во Франции. Хотя почему – невероятную? В другое бы время… Красавица-переводчица и летчик-герой? Но я себе только что обещала не думать, а отдыхать.
Ее размышления прервала сестра, пришедшая помочь и убедиться, что все в порядке. Вещи уже увез на лифте вниз санитар.
Маленькая ловкая приветливая сестричка помогла Эрне одеться, оглядела комнату в поисках забытых мелочей, и спросила на прощание.
– Герр Павел, Вы собрались путешествовать? У Вас есть определенный план?
– Мы поедем, не торопясь, по Баварии. Будем останавливаться, гулять, ходить, куда мама захочет. Где послушаем музыку, где сходим в музей. Или просто на машине поездим по окрестностям. Как только она устанет, так обратно в отель. Я зарезервировал номера по интернету. А через неделю… Да, впрочем, там посмотрим! – сказал он, заметив, что Эрна прислушивается, и распрощался.
48. Тернистый путь к Рождеству
Середина декабря в Баварии выдалась прохладная, сухая, но совершенно еще не зимняя. Ночной морозец едва тронул газоны. На деревьях не совсем облетела листва.
Так было не первый год. Здесь стало уже привычно говорить о «Зеленом Рождестве». И все же по вечерам темнело по-декабрьски рано. И тогда повсюду загорались рождественские звезды.
Елки, большие и маленькие, увешанные серебряными и золотыми гирляндами. Прозрачные деревья, усыпанные крошечными лампочками, словно светлячками. Все вокруг было похоже на сказку. На
