Старик. Разумеется, его жены.
Студент. Значит, она была прекрасна?
Старик. М-м… Да!
Студент. Нет, говорите уж все как есть!
Старик. Мы не вправе никого судить, мой мальчик! И если я вам сейчас стану рассказывать, как она от него ушла, как он ее бил, как она вернулась, снова вышла за него замуж и как теперь она сидит в доме, словно мумия, и молится на собственное изображение — вы ведь, чего доброго, меня за помешанного сочтете.
Студент. Ничего не пойму!
Старик. Понять мудрено! Далее — окно с гиацинтами. Там живет его дочь… сейчас она где-то скачет верхом, но скоро она вернется.
Студент. А кто та дама в черном, что говорит с привратницей?
Старик. Ах, все это ужасно сложно и связано с покойником — там наверху, за белой простыней…
Студент. Кто же он был?
Старик. Он был человек, вот как мы с вами, но больше всего было в нем тщеславия… Если бы вы родились в сорочке, вы бы скоро могли увидеть, как он выйдет из парадного, чтобы полюбоваться на приспущенный консульский флаг, — он был, собственно, консул и обожал короны, львов, кокарды, цветные ленты.
Студент. Вы говорите — в сорочке. Помнится, говорили, я так и родился.
Старик. О? Неужто?.. Да-да… Я об этом догадывался по цвету ваших глаз… но вы, стало быть, видите то, чего другие не видят, вы замечали?
Студент. Уж не знаю, что видят другие, но я, бывает… но об этом не стоит.
Старик. Так я и знал! Но мне-то вы можете довериться… ведь я… я превосходно понимаю.
Студент. Вот вчера, например… меня потянуло в один тихий закоулок, и вскоре там рухнул дом… Я подошел и остановился перед зданием, которого не видывал прежде… Вдруг я заметил на стене трещину, услышал, как что-то грохнуло; я бросился вперед и подхватил ребенка, который шел вдоль стены… И тут же дом рухнул… я был невредим, но на руках у меня не было никакого ребенка…
Старик. Н-да, скажу я вам… Но я полагал… Объясните мне, однако: почему вы только что размахивали руками подле фонтана? И почему разговаривали с самим собой?
Студент. Разве вы не видели? Я разговаривал с молочницей!
Старик (в ужасе). С молочницей?
Студент. Разумеется. Она еще дала мне напиться.
Старик. Да. Вот оно что! Что ж — я не вижу, зато я способен на кое-что другое…
Подле окна с зеркалом-рефлектором садится седая женщина.
Поглядите на ту старуху в окне. Видите? Чудесно. Она была когда-то моей невестой, шестьдесят лет назад. Мне тогда было двадцать. Не бойтесь, она меня не узнает! Мы видимся каждый день, но мне это решительно безразлично, хоть мы поклялись друг другу в вечной верности. Вечной!
Студент. Как же вы были безрассудны! Мы со своими подружками ни о чем таком не говорим.
Старик. Прости нам, юноша, наше недомыслие! Но можете ли вы поверить, что старуха эта была юной и прекрасной?
Студент. Как-то незаметно. Впрочем, взор ее прекрасен, хоть глаз я не разгляжу!
Привратница выходит с корзиной и разбрасывает еловые ветки.
Старик. Привратничиха! Ага! Дама в темном — ее дочь от покойника, вот муж и получил место привратника… Но у темной дамы есть жених, он знатен и надеется разбогатеть; собственно, он сейчас разводится со своей женой, и она дарит ему каменный дом на радостях, что от него избавилась. Знатный жених этот — покойнику зять, и там, на балконе, видите, проветривается его постель… Признаться, все это так запутанно!
Студент. Неимоверно запутанно!
Старик. Да, предельно запутанно, хоть на первый взгляд кажется совершенно просто.
Студент. Но кто же был этот покойник?
Старик. Вы уже спрашивали, я вам ответил; если б вы заглянули за угол, на черный ход, вы бы заметили толпу бедняков, которым он помогал… когда ему вдруг приходила такая блажь.
Студент. Значит, он был великодушный человек?
Старик. Да… порой.
Студент. Не всегда?
Старик. Нет! Так уж созданы люди! Знаете, сударь, подтолкните-ка мою коляску на солнышко; я ужасно продрог; когда не двигаешься, кровь стынет в жилах. Я знаю, я скоро умру, но предварительно мне надо еще кое-что устроить. Дайте руку — чувствуете, какой я холодный?
Студент. Неимоверно! (Отшатывается.)
Старик. Не бросайте меня, я устал, я одинок, но не всегда я был таким. Я бесконечно долго жил — бесконечно. Я причинял людям горе, они причиняли горе мне. Мы в расчете. Но пока я не умер, я хочу видеть вас счастливым… Наши судьбы связаны воедино судьбой вашего отца и еще кое-чем…
Студент. Да отпустите же вы мою руку, слышите? Вы все силы у меня отнимаете, вы меня заморозите, наконец! Чего вам от меня надо?
Старик. Терпенье! Сейчас вы все увидите и поймете… Вот идет фрекен…
Студент. Дочь полковника?
Старик. Да! Дочь! Смотрите на нее! Случалось ли вам видеть такое совершенство?
Студент. Она — как та мраморная статуя…
Старик. Это же ее мать!
Студент. Ваша правда. Никогда я еще не видывал такой женщины! Блажен, кто поведет ее к алтарю и введет в свой дом!
Старик. Значит, вы видите! Не все находят ее прекрасной… Стало быть, решено!
Фрекен входит слева, в модной амазонке, ни на кого не глядя, медленно идет к парадному, там останавливается и что-то говорит Привратнице, потом входит в дом. Студент заслоняет глаза руками.
Вы плачете?
Студент. Как не впасть в отчаяние пред безнадежностью!
Старик. Я умею отворять двери и сердца, когда мне удается найти руку, послушную моей юле. Служите мне — и будете царить…
Студент. Что это — договор? И я должен продать свою душу?
Старик. Зачем продавать? Видите ли, всю свою жизнь я только и делал, что брал. А теперь у меня одна потребность — давать! Давать! Но некому брать! Я богат, очень богат, но у меня нет наследников, только один болван, который отравляет мою жизнь… Будьте мне сыном, наследуйте мне при жизни, наслаждайтесь, и чтоб я это видел, хоть издали.
Студент. Но что мне надо делать?
Старик. Прежде всего — идите в оперу!
Студент. Это решено — что дальше?
Старик. Сегодня же вечером вы будете сидеть в круглой гостиной!
Студент. Но как я туда попаду?
Старик. Поможет «Валькирия»!
Студент. Почему вы избрали меня своим медиумом? Вы знали меня раньше?
Старик. Разумеется. Вы у меня давно на примете… Однако взгляните-ка, взгляните, как на балконе девушка приспустила флаг по причине смерти консула… вот она перевертывает синее одеяло… Видите? Под ним спали двое, и одного уж нет…
Фрекен, переодетая, показывается в окне, она поливает гиацинты.
Девочка моя милая! Посмотрите вы на нее! Вот — разговаривает с цветами, но разве сама она не похожа на голубой гиацинт? Она поит их одной чистой водою, а уж они превращают эту воду в благоуханье и краски… А вот и полковник с газетой! Показывает ей статейку про обвалившийся дом… тычет пальцем в ваш портрет! О, кажется, она не осталась равнодушной… читает про ваш подвиг… тучи, кажется… только б дождь… не начался, хорош я буду, если Юхансон не подоспеет…
Небо хмурится. Старуха с зеркалом-рефлектором затворяет окно.
Вот моя невеста закрывает окно… семьдесят девять лет… пользуется только зеркалом-рефлектором, потому что себя в нем не видит, а видит лишь окружающий мир, и с двух сторон вдобавок, ну а о том, что миру она при этом видна, — она и не догадывается… Красивая, однако, старуха…
Покойник в саване виден в парадном.
Студент. Господи, что я вижу?
Старик. Что вы такое видите?
Студент. Сами-то вы разве не видите? Покойник в дверях!
Старик. Ничего я не вижу, но так я и знал! Рассказывайте!
Студент. Вот он, выходит на улицу… (Пауза.) Повернул голову, разглядывает флаг.
Старик. А я что говорил? Сейчас будет пересчитывать венки и читать визитные карточки… Горе тому, кто ничего не прислал…
Студент. Он сворачивает за угол…
Старик. Будет нищих у черного хода считать… Бедняки — прелестное украшение похорон: «сопровождаемый благословением многих», да-да, только уж не моим благословением! Большой мерзавец, говоря между нами…
Студент. Но благотворитель…
Старик. Мерзавец-благотворитель, всю жизнь мечтавший о пышных похоронах… Когда почуял, что конец близко, успел-таки ограбить казну на пятьдесят тысяч крон… теперь дочь его разрушает чужую семью и беспокоится о наследстве… он, негодяй, слышит каждое мое слово, но так ему и надо! А вот и Юхансон!
