— Прощай…
21
Мы были на свободе.
В лесу чернели высокие и прямые деревья, я впервые видел такие высокие деревья. Где-то, совсем рядом, журчала вода. Ночь наполнялась ее шепотом и криками птиц. Было страшно и прекрасно. Наши сердца стучали в груди, и это было страшным и прекрасным. И воздух, очень свежий и пропитанный незнакомыми ночными запахами, пьянил нас. Луна, как апельсин, висела в этом хрустальном воздухе. Дрожали яркие, высокие, свои звезды. Хотелось кричать. Долго. Яростно.
Мы переглянулись. Вздохнули, шумно глотая воздух. Мы были свободны. Слышите, свободны! Свободны, подтвердили деревья, луна и звезды.
Впервые в жизни мы протянули друг другу руки и крепко обнялись.
Наши руки все еще дрожали от ощущения тела Веги.
— А теперь нам надо разыскать Кобруса.
— Кто этот Кобрус? — спросил мой товарищ. — Микробиолог?
Я должен был ему все рассказать. Все, через что я прошел, сначала один, а потом вместе с девяносто третьим, а потом с другими, которых мы с девяносто третьим медленно и терпеливо приобщали к нашему делу. Я рассказывал долго и обстоятельно, показывая записки Зибеля и портрет Елены Зибель. Я начал с той минуты, когда я пошел за доктором Зибелем, а он не оглянулся; закончил — мгновением, когда клонинг положил мне руку на плечо, назвал меня своим другом и предложил помощь. Теперь мы должны как можно скорее помочь остальным. Девяносто третий остался, чтобы тщательно подготовить бунт и наблюдать за Хензегом и Папанели, каждый из которых мог злоупотребить своей властью. «Центр» знал свое дело, разделял, властвовал и устранял неугодных. А спокойное человечество жило своей жизнью, погруженное в мелкие заботы, маленькие радости и печали, и ни о чем не подозревало. Не хотело подозревать.
Мы должны были его потрясти.
Мы долго брели куда-то, долго разговаривали и наконец вышли к реке. Мрачная, широкая и быстрая, она несла свои воды в неизвестном направлении, и мы не знали, куда свернуть. Остановившись, снова пожали друг другу руки и пожелали скорейшей встречи у Кобруса.
Клонинг двинулся вниз по течению. Я долго смотрел ему вслед, в лунном свете его фигура казалась беззащитной и нереальной.
— Постой, — крикнул я. — Твое имя Рихард.
— Рихард, — повторил он и растворился во мраке.
Я отправился вверх по течению. Мне хотелось дождаться рассвета, чтобы скрыться где-нибудь и спокойно изучить записки Зибеля, которые не давали мне покоя и жгли руки. Только после этого я отправлюсь на поиски людей. Один из нас придет первым. Один из нас превратится в язык колокола, который разбудит тишину в мире.
Мы не имели права опаздывать.
МОЛЧАНИЕ
1
Меня зовут Зибель. Мне пятьдесят два года. Я многое пережил, многого достиг, но никогда не был счастлив. Я женат. Люблю Елену. Все еще люблю ее, но она смертельно больна и скоро умрет. Мне сказали об этом врачи. Все до одного, которых я приводил. У меня были дети, двое сыновей, оба погибли во время тех страшных бомбардировок. Потом они снова у меня были, но Елена… что сделала с ними Елена? Я не могу сердиться на нее, ведь прошло уже столько лет, и сейчас мне кажется, что она была права. Но не бывает объективной правоты, для каждого правота своя. В один-единственый миг я потерял покой. До этого я никогда не задумывался, уверенный в себе, я всегда действовал смело и методически. А в тот миг я потерял и смелость. Этого никто не понял, даже Елена. Она продолжает молчать. Смотрит на меня пустыми, отсутствующими глазами. Не может простить мне истории с детьми. Сейчас, на пороге смерти, она должна меня простить. Должна простить.
Я жду и буду ждать до конца.
Я доктор нескольких наук, не буду перечислять, это как-то нескромно. Я вырос в семье ученых, учился ходить в лабораториях, моими первыми игрушками были колбы и пробирки, рано научился разным фокусам. Рано стал преклоняться перед одной единственной богиней — самой настоящей, самой точной. Она может быть доброй, может быть и злой, но это я осознал только сейчас. Человек расплачивается за все свои иллюзии, я заплатил за свои. И продолжаю расплачиваться.
Я начал свою жизнь с убийства людей. Они были нашими врагами, и я гордился своими деяниями. Я убивал спокойно, хладнокровно, научно. Выдумывал тысячи способов. Мне это удавалось, и все признавали меня гениальным. А закончу я свою жизнь, создавая людей. Одним единственным способом. Уже не так спокойно, с какой-то тревогой. И это опять мне удается. Но теперь никто не считает меня гениальным. И Елена продолжает смотреть мимо меня пустыми, отсутствующими глазами. Что она хочет? Ей осталось только умереть. И она знает об этом, но продолжает смотреть пустыми, отсутствующими глазами.
2
У Елены удивительная способность разговаривать, когда она одна. Повернув красивое лицо к стене, она смотрит на наших сыновей и тихонько шевелит губами. Слов не слышно, их нет, но все же она разговаривает с ними часами, иногда — только минуту, нежно журит их и еще более нежно балует. Она не в себе? Сумасшедшая? Для нее они навсегда остались пятилетними, родившимися с разницей в час близнецами, которых я с трудом научился различать. Это были чудесные дети, я дважды пережил их утрату. А Елена только один раз, на второй она умерла сама. Навсегда. С тех пор она как лунатик бродит по комнатам. На меня не смотрит, я знаю, что она меня ненавидит, и удивляюсь, почему до сих пор она меня не бросила. Но не смею спросить ее. Не смею спрашивать ее ни о чем. Ни раньше. Ни теперь. Смотрю, как она разговаривает с нашими мальчиками, а мне уже пора идти, я опаздываю.
— Елена, я ухожу!
Она даже не поворачивает головы, как будто не слышит. И это может продолжаться бесконечно, она не обернется, даже если меня поведут на расстрел. Я подхожу к ней, слегка касаюсь ее плеча, плечо вздрагивает, тихонько целую ее в щеку, и щека вздрагивает под моими губами, Елена передергивает плечами, выскальзывает из моих объятий, поднимает руку, старательно вытирает след моего поцелуя и продолжает молчаливый разговор с мальчиками на фотографии. Мне хочется сорвать эту фотографию, изорвать ее в клочья и кричать, что мертвые навсегда останутся мертвыми, а мы должны жить, что это я сделал ради нее, ведь тогда ее тоска сводила меня с ума, но я знаю, что и сейчас она не поймет, не хочет понять…
Все сгорело. Дотла.
— Елена, я ухожу!
Я действительно ухожу. Не могу опаздывать ни на минуту. Вертолет приземлится ровно в шесть, будет ждать три минуты, пока мы с Хензегом поднимемся по лесенке, и сразу же улетит. Сидя с Хензегом плечом к плечу, мы будем молчать, и вдруг он спросит:
