Читаем без скачивания Последний кайзер. Вильгельм Неистовый - Джайлз Макдоно

В мемуарах, написанных в 1922 году («События и образы»), Вильгельм привел три факта (или то, что он считал фактами), которые, по его мнению, доказывали, что ни Германия, ни он лично никоим образом не ответственны за развязывание мировой войны. Во-первых, державы Антанты начиная с апреля активно скупали золото и накапливали его в хранилищах Лондонского банка, тогда как Германия в это время продолжала вывозить золото и зерно, даже в страны Антанты. Во-вторых, тогда же, в апреле, германский военный атташе в Токио ощутил какую-то странную перемену в отношении к нему его коллег: «Похоже на то, когда смертный приговор еще не вынесен, а уже тебе выражают сочувствие». Наконец, в-третьих, в марте генерал Щербачев, выступая в Петербургской военной академии, заявил, что война неизбежна и что она, по-видимому, разразится этим летом, причем «Россия будет иметь честь начать».

II

Немцы провели восемьдесят лет в мучительном самоанализе: в период с 1918 по 1933 год они по очереди то признавали за собой ответственность за развязывание войны, то отрицали ее, с 1933 по 1945-й полностью отрицали, с 1945 по 1961 год повторяли то же, что в период Веймарской республики, и, наконец, после 1961 года с появлением книги Фрица Фишера «Рывок к великодержавности» они решили взять на себя вину по максимуму. Однако один из коллег Фишера, Ганс Ульрих Велер, отметил ограниченность его концепции и указал на то, что другие страны тоже несут свою долю ответственности за войну: «Вильгельмовская Германия была не единственной страной, в которой имелись сумасшедшие». Не было такой крупной европейской страны, где не разрабатывались бы военные планы, однако эти планы «не имели ничего общего с финансово-экономической подготовкой к войне, начало которой было бы приурочено к такой-то конкретной дате. Образ прямой дороги к мировой войне, по которой якобы целенаправленно шла политика империи, попросту неубедителен».

По мнению Велера, все было по-иному: верно, что бонапартистские замашки Вильгельма и его бряцание оружием запустили процесс формирования противостоящих военных блоков в Европе. Далее страшная машина покатилась уже сама по себе, подминая все, и в этой ситуации теория ограниченного конфликта на основе «рассчитанного риска» обнаружила свое банкротство. Тот факт, что имелись «тенденции» к конфликтам, не доказывает наличия сознательного намерения развязать войну. В качестве иллюстрации к тезису об отсутствии таких планов Велер указывает на тот факт, что золотые резервы рейха, сосредоточенные в башне Юлиустурм замка в Шпандау, составляли сумму всего 202 млн марок — этого могло хватить лишь на два дня войны! Кстати, флот Тирпица сосредоточился на своих базах только 31 июля, на два дня позже британского.

Помимо всего прочего, непонятно, почему все вертится вокруг германской политики; российская политика на Балканах или французская в Марокко были ничуть не менее опасными для нагнетания конфликта в Европе. А если обратиться к военным делам, чем объяснить явно раздутые штаты армий мирного времени в той же России или Франции? Было ли больше оснований для модернизации и повышения боевой мощи флота у адмирала Фишера, чем у гросс-адмирала Деница? Или такой вопрос, который задает один из современных авторов, сэр Генри Вильсон: можно ли считать, что по своим человеческим качествам Фош или Сухомлинов были лучше Людендорфа? Конечно, трудно сказать, на основании каких конкретно данных немецкие генштабисты пришли к твердому убеждению, что Россия стремится к войне, однако две проведенные там — в 1906 и 1908 годах — военные реформы действительно предусматривали увеличение численности армии до 2,2 млн человек — пугающая перспектива. Возможно, что заговора с целью окружения Германии в действительности и не существовало, но эта идея представлялась вполне реальной очень многим немцам, включая и самого Вильгельма. В целом можно сказать, что война была вызвана гонкой вооружений, которая захватила не только Европу, но и Америку, ее развязывание провоцировала пресса, усиливая существующее недоверие между странами. Органы печати Германии, Британии, России или Франции подстрекали свои народы к войне, манипулируя понятиями чести и славы. Германский кайзер пытался как-то сдержать эти тенденции, и теперь это утверждение оспаривается много реже, чем раньше. Он предотвратил эскалацию военной лихорадки в 1905 году. В 1914-м он тоже пытался, но потерпел неудачу.

Что касается русских, то они, как представляется, сами не отдавали себе отчета в том, зачем они проводят мобилизацию против Германии. Хелиус телеграфировал Вильгельму из Санкт-Петербурга: «Мое впечатление: они начали мобилизацию на всякий случай, без агрессивных намерений». Вильгельм написал на полях: «Совершенно верно, так и есть». Бетман тогда же заявил Тирпицу, что, по его мнению, кайзер не понимает суть проблемы. Тирпиц хотел выяснить, почему Вильгельм не послал кого-нибудь в Санкт-Петербург, чтобы все уладить. Вместо этого кайзер послал своему российскому кузену телеграмму: «Наша долгая испытанная временем дружба должна с Божьей помощью предотвратить кровопролитие… Я должен просить тебя немедленно отдать твоим войскам приказ безусловно воздерживаться от малейшего нарушения наших границ».[16] Российская военная машина, однако, уже пришла в движение.

Царь попытался нажать на тормоза — это отмечали и сам Вильгельм, и другие исследователи. Николай II приказал генералу Янушкевичу отменить приказ о мобилизации. Генерал обратился к министру иностранных дел Сазонову с вопросом, как можно обойти это новое распоряжение монарха. Сазонов назвал отданное Николаем распоряжение глупостью: это все из-за этой дурацкой телеграммы кайзера, мобилизацию отменять не надо, завтра он поговорит с царем и переубедит его. Янушкевич заявил царю, что остановить мобилизацию уже невозможно. Налицо был самый настоящий сговор за спиной монарха. Во всяком случае, Вильгельму удалось на какое-то время изменить воинственный настрой российского самодержца, и тот впервые осознал лежащую на нем «страшную ответственность». Именно поэтому Николай II попытался остановить механизм развязывания войны и, возможно, преуспел бы в этом, если бы его планы не перечеркнул Сазонов.

Вильгельм в это время вновь и вновь с чувством отчаяния перечитывал заявление короля Георга. Кайзер всегда утверждал, что он хорошо знает родину своей матери, но сейчас ему было совершенно непонятно, как там проходит процесс принятия политических решений. «Я считаю, заявил Вильгельм статс-секретарю морского ведомства, — что отныне единственная возможность предотвратить мировой пожар — в руках Англии, не в Берлине. Англичане тоже не могут его хотеть!» Ясность позиции Грея часто вызывала сомнения, во всяком случае, в разговоре с Сазоновым в июне 1912 года он высказался достаточно определенно. Общественное мнение не потерпит агрессивной войны против Германии, но если Германия нападет на Францию — в таком случае Германии не удастся удержать Британию на положении нейтрала.

Конечно, Британия не была так уж чиста в своих помыслах и действиях. В стране были сильные антигерманские настроения; они отражались не только в прессе Нортклиффа и находили отклик не только среди ее читателей. Германофобами были министр иностранных дел Грей и видный дипломат Эйр Кроу. Не было никаких оснований спешить на помощь сербам — такая акция была бы крайне непопулярной, но это был отличный повод щелкнуть немцев по носу. Об этом, кстати, пишут и Мольтке, и Бюлов. Момент, когда Германия оказалась зажатой между двумя мощными армиями, сосредоточенными у ее западных и восточных границ, был как раз подходящим для того, чтобы вмешаться и «нейтрализовать самое сильное государство континента», которое одновременно представляло собой «самого опасного экономического конкурента» Великобритании. Специальный посланник Вильсона полковник Хауз придерживался того же мнения: «Франция и Россия выступят против Германии и Австрии только при согласии Англии». Мстительный Бюлов возложил вину за развязывание войны на Бетмана и Ягова (они давали кайзеру неумные советы), а также на Вильгельма (по причине его тщеславия). Бюлов сообщил: «Те, кто в 1914 году определял направление германской политики, не были ни хитроумными заговорщиками, ни беспощадными злодеями, они были попросту глупцами».

К их числу Бюлов относил и Мольтке, который не сумел применить известный его предшественникам прием — не объявлять войну, устроить так, чтобы это сделали другие. «В 1866 и даже в 1870 годах князь Бисмарк сумел добиться того, что клеймо инициатора войны оказалось припечатанным к его противникам. В этом мире важно не быть, а казаться. Еще греки это знали: образы, представления, а не реалии правят миром», — пишет Бюлов в своих мемуарах. Однако Мольтке как раз также считал объявление войны преждевременным, и был не одинок. 1 августа Баллин задал Бетман-Гольвегу вопрос. «Ваше превосходительство, почему такая спешка с объявлением войны России?» Бетман ответил: «Если бы мы этого не сделали, мы бы не смогли заставить социалистов поддержать войну». Другими словами, свалить все на царя — это было политическим императивом. Ягов со своей стороны еще в январе пытался уговорить Мольтке отказаться от плана Шлиффена — он опасался, что это вовлечет Британию в войну. Бетман не был уверен, что отказ что-то изменит: французы имели свои планы, предусматривавшие нарушение нейтралитета Бельгии, англичане просили их от этого намерения отказаться, но кто знает…