спросил Дик.
– Нет, его состояние не изменилось. Консилиум состоится утром. А пока он хочет повидаться с дочерью – с вашей женой – и требует этого весьма настоятельно. Похоже, между ними случилась какая-то ссора…
– Да, все это мне известно.
Врачи задумчиво переглянулись.
– Может, вам поговорить с ним, прежде чем принять решение? – предложил Данже. – Его кончина будет милосердной – он просто тихо угаснет.
Сделав над собой усилие, Дик согласился:
– Хорошо, идемте.
Люкс, в котором тихо угасал Девре Уоррен, размерами не уступал номеру сеньора Пардо-и-Сьюдад-Реаль. В этом отеле было много апартаментов, где развалины-богачи, беглецы от правосудия, претенденты на троны аннексированных княжеств жили, поддерживая себя производными опия или барбитала, под неотвязно, как бубнящее радио, звучащие в голове непристойные мелодии былых грехов. Не то чтобы этот уголок Европы был как-то особо притягателен, но тут не задавали неудобных вопросов. Здесь пересекались пути тех, кто был привязан к частным лечебницам и туберкулезным санаториям в горах, и тех, кто перестал быть persona gratа во Франции и Италии.
Спальня была затемнена. Монахиня с лицом святой сидела у постели мужчины, истончившимися бледными пальцами перебиравшего четки поверх белой простыни. Мужчина все еще был красив, и когда после ухода доктора Данже он заговорил с Диком, в его густом баритоне послышались отголоски былой личности.
– К концу жизни начинаешь многое понимать, доктор Дайвер. Только сейчас я по-настоящему осознал смысл случившегося.
Дик не перебивал его.
– Я был дурным человеком. Вам ли не знать, как мало у меня прав на то, чтобы последний раз увидеть Николь, но ведь Тот, кто выше всех нас, велит прощать и жалеть. – Четки выпали из ослабевшей руки и по глади постельного шелка соскользнули на пол. Дик поднял их и подал Уоррену. – Если бы я мог провести с Николь всего десять минут, я бы ушел из этого мира счастливым.
– Такое решение я не могу принять самостоятельно, – ответил Дик. – Николь слаба здоровьем. – На самом деле он уже все решил, но притворялся, будто колеблется. – Я могу спросить совета у своего коллеги и партнера.
– Хорошо, доктор, пусть будет так, как сочтет нужным ваш коллега. Позвольте сказать, что мой долг перед вами настолько велик, что…
Дик стремительно встал.
– Я поставлю вас в известность через доктора Данже.
Вернувшись к себе, он позвонил в клинику. Телефон долго молчал, потом на вызов ответила из дому Кэте.
– Мне нужно поговорить с Францем.
– Франц в горах. Я как раз собираюсь ехать к нему. Что-нибудь передать, Дик?
– Это насчет Николь… Ее отец умирает в Лозанне. Передайте Францу, что дело срочное, пусть найдет способ связаться со мной.
– Конечно.
– Скажите ему, что я буду у себя в номере с трех до пяти, а потом с семи до восьми, а после этого меня можно будет найти в ресторане.
За всеми этими расчетами времени он забыл предупредить, что Николь ничего говорить не следует, а когда спохватился, Кэте уже повесила трубку. Впрочем, он не сомневался, что она и сама сообразит.
…Пока Кэте поднималась в поезде по безлюдному склону, покрытому дикими цветами и продуваемому неведомо откуда берущимися местными ветрами, к горной базе, куда больных возили зимой на лыжные, а весной на пешие прогулки, осознанного намерения сообщать Николь о звонке Дика у нее не было. Но сойдя с поезда, она увидела Николь, игравшую с детьми и присматривавшую за тем, чтобы затеянная ими возня не переходила опасных границ. Приблизившись, она мягко положила руку ей на плечо.
– Как хорошо, что вы возите детей подышать горным воздухом, а летом надо бы еще поучить их плавать, – сказала она.
Разгоряченная игрой, Николь инстинктивно отдернула плечо, и это невольно получилось почти грубо. Рука Кэте неуклюже повисла в воздухе, и достойная сожаления реакция на обиду воспоследовала немедленно:
– Вы что, подумали, будто я собираюсь обнять вас? – сухо сказала Кэте. – Ничего подобного, просто я говорила с Диком по телефону, и мне стало жалко…
– С Диком что-то случилось? – всполошилась Николь.
Кэте уже поняла, что совершила ошибку, но исправить бестактность возможности не оставалось, и на взволнованные расспросы Николь «…почему вы сказали, что вам жалко? Чего вам жалко?» она только и нашла что ответить:
– С Диком ничего не случилось. Мне нужно поговорить с Францем.
– О Дике?!
На лице Николь читался ужас, повторившийся и в выражении лиц детей, стоявших рядом. Выбора у Кэте не оставалось.
– Ваш отец болен. Он в Лозанне, и Дик хочет посоветоваться об этом с Францем.
– Что-то серьезное? – тревожно спросила Николь как раз в тот момент, когда со свойственным большинству врачей выражением вежливого участия на лице к ним подошел Франц. Кэте с облегчением перевалила на него остальную тяжесть разговора, но сделанного было не исправить.
– Я еду в Лозанну, – решительно заявила Николь.
– Не торопитесь, – попробовал отговорить ее Франц. – Не думаю, что это разумно. Позвольте мне сначала переговорить с Диком по телефону.
– Тогда я пропущу поезд, идущий вниз, – возразила она, – а соответственно, и трехчасовой цюрихский поезд! Если мой отец умирает, я должна… – Она запнулась, боясь высказать вслух то, о чем подумала. – Я должна ехать, и мне надо спешить, чтобы не опоздать на поезд. – Все это она произнесла уже на бегу, направляясь к цепочке одинаковых вагонов во главе с пыхтящим паровозом, венчавшим голую вершину клубами пара. – Если будете говорить с Диком, скажите ему, что я еду, Франц! – бросила она через плечо.
…Дик сидел и читал «Нью-Йорк геральд», когда в комнату ласточкой впорхнула монахиня и одновременно раздался телефонный звонок.
– Он умер? – с надеждой спросил у монахини Дик.
– Monsieur, il est parti, он исчез.
– Что-что?!
– Il est partie. И слуга его исчез, и вещи тоже!
Это было невероятно. Чтобы человек в его состоянии встал и уехал?..
Дик снял трубку – это был Франц.
– Но зачем же было говорить Николь?! – возмутился он.
– Это Кэте. Не нарочно, так получилось.
– Я сам виноват. Никогда нельзя ничего рассказывать женщине раньше срока. Конечно, я встречу Николь… Послушайте, Франц, тем временем здесь случилось такое, во что невозможно поверить: старик встал с одра и пропал…
– Упал? Кто упал? Я не понял.
– Я сказал: про-пал. Старик Уоррен… он уехал!
– Ну и что?
– Да ведь он же умирал от общего истощения организма… и вдруг встал и уехал… к себе в Чикаго, полагаю… Не знаю, вот здесь его сиделка… Да не знаю я, Франц, сам только что услышал… Перезвоните мне попозже.
Не менее двух часов он потратил на то, чтобы отследить передвижения Уоррена. Оказалось, что больной улучил момент, когда дневная сиделка передавала смену ночной, улизнул в бар, где хватил четыре порции
