Лоуэр-Брикстон-роуд. Вернувшись сегодня утром домой, доктор Барникотт обнаружил, что ночью его дом подвергся ограблению, но при этом ничего не похищено, кроме гипсового бюста, стоявшего в прихожей. Грабитель вынес бюст из дому и разбил о садовую решетку. Поутру возле решетки была найдена груда осколков.
Холмс потер руки.
– Случай действительно необыкновенный! – сказал он.
– Я был уверен, что вам этот случай понравится. Но я еще не кончил. Доктор Барникотт к двенадцати часам приехал в свой кабинет на Лоуэр-Брикстон, и представьте себе его удивление, когда он обнаружил, что окно кабинета открыто и по всему полу разбросаны осколки второго бюста. Бюст был разбит на мельчайшие куски. Ни в том ни в другом случае не удалось найти никаких следов преступника или, возможно, безумца, воспылавшего ненавистью к Наполеону. Вот, мистер Холмс, все факты.
– Они оригинальны и даже причудливы, – сказал Холмс. – Мне хотелось бы знать, являлись ли бюсты, разбитые в комнатах доктора Барникотта, точными копиями того бюста, который был разбит в лавке Морза Хадсона?
– Их отливали в одной и той же форме.
– Значит, нельзя утверждать, что человек, разбивший бюсты, действовал под влиянием ненависти к Наполеону. Если принять во внимание, что в Лондоне имеется несколько тысяч бюстов, изображающих великого императора, трудно предположить, что неизвестный фанатик совершенно случайно начал свою деятельность с уничтожения трех копий одного и того же бюста.
– Это и мне приходило в голову. Но с другой стороны, Морз Хадсон – единственный продавец бюстов в этом районе Лондона, и никаких других бюстов Наполеона, кроме этих трех, у него не было вот уже много лет. И хотя, как вы говорите, в Лондоне имеется несколько тысяч изображений великого императора, вполне вероятно, что в этом районе никаких других Наполеонов нет. Ничего удивительного поэтому, что безумец, если он живет здесь, начал именно с них, – сказал Лестрейд. – Что вы об этом думаете, доктор Уотсон?
– Виды помешательства чрезвычайно разнообразны, – ответил я. – Существует явление, которое современные французские психологи называют «idee fixe», то есть «навязчивая идея». Идея эта может быть совершенно пустячной, и человек, одержимый ею, может быть здоров во всех других отношениях. Предположим, что этот маньяк слишком много читал о Наполеоне или, скажем, узнал о какой-нибудь обиде, нанесенной его предкам во время Наполеоновских войн. У него сложилась «навязчивая идея», и под ее влиянием он оказался способным на самые фантастические выходки.
– Ваша теория нам не подходит, мой милый Уотсон, – сказал Холмс, покачав головой, – ибо никакая «навязчивая идея» не могла бы подсказать вашему интересному маньяку, где находятся эти бюсты.
– А как вы это объясните?
– Я и не пытаюсь объяснять. Я только вижу, что в эксцентрических поступках этого джентльмена есть какая-то система.
Дальнейшие события произошли быстрее и оказались гораздо трагичнее, чем мы предполагали. На следующее утро, когда я одевался в своей спальне, Холмс постучал ко мне в дверь и вошел, держа в руке телеграмму. Он прочел ее вслух:
– «Приезжайте немедленно в Кенсингтон, Питт-стрит, 131. Лестрейд».
– Что это значит? – спросил я.
– Не знаю. Это может значить все, что угодно. Но мне кажется, это – продолжение истории с бюстами. Если я не ошибаюсь, из этого следует, что наш друг маньяк перенес свою деятельность в другую часть Лондона… Кофе на столе, Уотсон, и кеб у дверей.
Через полчаса мы были уже на Питт-стрит – в узеньком переулочке, тянувшемся параллельно одной из самых оживленных лондонских магистралей. Дом № 131 оказался плоскогрудым строением, в котором не было ничего романтического. Когда мы подъехали, перед его садовой решеткой стояла толпа зевак. Холмс присвистнул.
– Черт побери, да ведь тут по крайней мере убийство! Никакое менее значительное обстоятельство не может задержать лондонского мальчишку-курьера. Его вытянутая шея и опущенные плечи, несомненно, означают, что произошло кровавое злодеяние. Смотрите, Уотсон. Верхняя ступенька мокрая, нижние сухие. Но следов, однако, вполне достаточно. А вон и Лестрейд за стеклянной дверью. Мы сейчас все от него узнаем.
Лестрейд вышел нам навстречу с очень угрюмым лицом и повел нас в гостиную, по которой взад и вперед бегал необыкновенно растрепанный пожилой человек во фланелевом халате. Его нам представили. Он оказался хозяином дома, мистером Хорэсом Харкером, газетным работником Центрального синдиката печати.
– История с Наполеонами продолжается, – сказал Лестрейд. – Вчера вечером она заинтересовала вас, мистер Холмс, и я подумал, что вы охотно примете участие в ее расследовании, особенно теперь, когда она привела к такому мрачному событию.
– К какому событию?
– К убийству. Мистер Харкер, расскажите, пожалуйста, этим джентльменам все, что произошло.
Человек в халате повернул к нам свое расстроенное лицо.
– Странная вещь, – сказал он. – Всю жизнь я описывал в газетах события, случавшиеся с другими людьми, а вот когда наконец у меня самого произошло такое большое событие, я до того растерялся, что двух слов не могу написать. Если бы я пришел сюда как репортер, я бы проинтервьюировал себя, и пожалуйста – во всех вечерних газетах две моих колонки. А что же получается теперь? Я все пересказываю и пересказываю весь этот драгоценный материал посторонним людям и не могу им воспользоваться сам. Впрочем, ваше имя мне знакомо, мистер Шерлок Холмс, и, если вам удастся разъяснить нам это загадочное дело, я буду вознагражден за досадную необходимость в который раз излагать происшествие.
Холмс сел и принялся слушать.
– Это убийство связано с бюстом Наполеона, который я купил очень дешево месяца четыре назад в магазине братьев Хардинг возле вокзала Хай-стрит. Обычно свои статьи я пишу по ночам и часто засиживаюсь за работой до утра. Мой кабинет на втором этаже, окна его выходят во двор. Так было и сегодня. Я сидел у себя, как вдруг около трех часов ночи снизу до меня донесся какой-то шум. Я прислушался, но все было тихо, и я решил, что шумели на улице. Но минут через пять я внезапно услышал ужасающий вопль – никогда еще, мистер Холмс, не приходилось мне слышать такого страшного вопля. Он будет звучать у меня в ушах до самой смерти. Минуту или две я сидел неподвижно, оцепенев от страха, потом взял кочергу и пошел вниз. Войдя в эту комнату, я увидел, что окно распахнуто и бюст, стоявший на камине, исчез. Я никак не могу понять, отчего грабитель прельстился этим бюстом. Обыкновеннейший гипсовый слепок, и цена ему грош. Как вы сами видите, из этого окна можно, сделав большой прыжок, попасть на ступеньки парадного хода. Так как грабитель, безусловно, удрал именно этим путем, я вышел в прихожую и открыл наружную дверь. Шагнув
