укоризненно покачивая своей кудлатой ученой головой.
Василий Иванович с осторожностью присел на ящик и спросил своего соседа:
— Прием-то начался?
— Начался, — сказал сосед. — А ты по какой болезни?
Кочегар подмигнул и сказал тихонько:
— Я-то? Да так... Болезни-то, прямо сказать, никакой нету у меня. Ко мне брат молочный приехадши. Мне дома надо побыть обязательно.
Сосед громко захохотал и сочувственно спросил:
— На какую болезнь намекать-то будешь?
— На живот, что ли, — сказал кочегар. — Все-таки это скрытый орган. Для глазу незаметный.
— Правильно, — одобрил сосед. — Наука, она разве точная? Не может врач знать, чего внутре делается. Хотя, знаешь ли, я давеча пришел на прием. В ухе, говорю, у меня свербит. А врач говорит: посвербит, посвербит и пройдет. Я говорю: меня лечить надо, а не такое зря говорить. А врач говорит: ну валяй, валяй, не задерживай. Ничего, говорит, у тебя в ухе не предвидится... Я, говорит, вас, лодырей, враз замечу.
— Не заметит, — с убеждением сказал Жуков. — Ему нельзя заметить. Наука все-таки неточная...
Больше двух часов сидел кочегар Жуков в приемной, и когда очередь дошла до него, он сделал страдальческое лицо и вошел в кабинет.
— Ну что? — спросил врач. — Чем болен?
— Ох, — сказал Жуков. — Или, может быть, я объелся яблоками, не знаю. Живот что-то пучит. И боль внутре. А глазом не видно... Может, мне надо три дня в тепле полежать. А то у топки работаешь — все равно дует, и застудиться можно.
— Конечно, — сказал врач. — Обязательно в тепле нужно.
— Обязательно в тепле, — подтвердил больной. — Три, а то и пять дней. Пять дней напишите. Фамилия у меня Жуков Василий, кочегар.
— Это можно, — сказал врач. — Тепло — лучшее лекарство. Разденься...
— Не застудить бы, ежели раздеться? — предостерег больной.
— Ничего. Здесь не холодно, — легкомысленно сказал врач.
Кочегар, охая и кряхтя, стал раздеваться. Врач мыл руки.
«Хороший врач, — думал кочегар, снимая штаны. — Другой бы подозревать стал — не лодырь ли, а этот внимательный. Только раздевает зря».
Врач положил больного на диван и стал давить пальцами живот.
— Больно?
— Обязательно больно, — сказал кочегар, тихо охая.
Врач вдруг усмехнулся, подошел к столу, всыпал какой-то белый порошок в стакан с водой и подал больному.
— Пей все.
Кочегар скосил глаза на стакан и недоверчиво спросил:
— Не повредит?
— Больному лекарство не повредит, — ответил врач.
— А если, скажем, не очень больной? — осторожно спросил кочегар.
Врач снова усмехнулся.
— Пустяки, — сказал он. — У здорового человека судороги вызовет... Легкое отравление... Особенно не повредит.
Больной поставил стакан на стол и сказал:
— Сейчас мне будто полегче стало. Не сильно болит. Не повредило бы.
— Как хочешь, — сказал врач.
Он сел за стол и велел позвать следующего.
— А бумагу мне? — спросил Жуков, надевая штаны.
— Иди, иди, — сказал врач. — Бумаги не будет. Здоров.
Василий Иванович нахмурился и вышел из кабинета.
«Черт хромой, — думал кочегар. — Не дает — не надо. Просить не буду. А три-то часа в приемной я просидел, не работал. Накось, выкуси!..»
Церковная реформа
Поп Иван Боголепов сидел за столом и с унылым видом пил четвертый стакан чаю. Потом вздохнул, расчесал гребешком бороденку и сказал попадье:
— Так вот я и говорю, мать, — дела плохие. Делишки не веселят.
— Какое же тут веселье? — сказала попадья.
— Веселья никакого, — согласился поп. — Приход ужасно какой развращенный. В Бога не особо веруют... Храм посещают редко... Вообще предпочитают зрелища легкие и приятные.
— Давеча шесть человек было в храме, — сказала попадья.
— Да-с, — продолжал поп, — шесть человек. А почему такое? А ты задай себе, мать, вопрос с ответом — почему это такое происходит? Нуте-ка? А я знаю. Я все понимаю. Нужна народная церковная реформа. Назрела реформа. Надо, чтоб в церкви созвучие эпохи наблюдалось, чтоб и служба была заманчивая, и проповеди легкие. И чтоб все было легко и приятно, чтоб народ с интересом в храм шел.
— Можно просвирки выдавать... Чтоб бесплатно, — предложила попадья.
Поп подумал слегка.
— Просвирки нельзя, — сказал он. — Это и дорого будет, и верующие, кроме того, обманывать станут. Ловчиться будут на много просвирок... Мальчишки, кроме того, шум подымут... Тут иное нужно. Я вот, мать, хоть и верующий человек, а понимаю, чего требуется народу. Бог, конечно, материя отвлеченная. Бог Богом, а ты чего-нибудь такое-этакое подай, чтоб народ сам повалил к нам... А то давеча синематограф приехал — все в синематограф кинулись. Там любопытней.
Попадья недоверчиво взглянула на мужа.
— Так это что ж, — спросила она, — не картинки ли ты хочешь в храме показывать?
— Не картинки, — сказал поп, — а чего-нибудь такое-этакое, заманчивое... Рассказывать, например, можно что-нибудь легкое из текущей жизни, заместо сухой проповеди... После хор пущай споет что-нибудь крестьянское... После... картинки тоже можно показывать... Из жизни, скажем, святых великомучеников. Какую-нибудь драму, например.
— А иконы? — строго спросила попадья. — Как их это рядом с иконами? Кощунство выйдет.
— Что ж иконы, — сказал поп. — Иконы, мать, ни при чем. Иконы, на худой конец, завесить можно или снять временно. Бог-то везде. Не в иконах... Царские врата можно полотном затянуть. Экран вроде бы. Можно на нем картины световые демонстрировать. Кончил картины — хор пущай в перерывах пропоет... После...
— Позволь, позволь, — с испугом сказала попадья. — Так это что же? Это что же выходит-то? Это, поп, клуб выходит. Для комсомольцев вроде...
Поп осторожно посмотрел на жену, почесал бороденку и сконфуженно замолчал.
Щедрые люди
На пивоваренных заводах рабочим для поддержания здоровья выдают по две бутылки пива.
Ну что ж, пущай выдают. Мы не завидуем. Мы только несколько удивлены постановкой этого дела. Оказывается, на некоторых ленинградских заводах пиво выдается особенное — брак. В этом специальном пиве попадаются: щепки, волоса, мухи, грязь и прочие несъедобные предметы.
Любопытная картиночка нам рисуется.
Рабочий варочного отделения Иван Гусев получил две бутылки пива, сунул их в карман и, весело посвистывая, пошел домой.
«Все-таки не забывают нашего брата, — думал Гусев. — Все-таки про наше рабочее
