К этому времени начались массовые депортации; до конца года в один лишь Освенцим было доставлено 42 тысячи французских евреев. В сентябре президент Рузвельт направил папе личное послание, в котором просил его выступить с осуждением военных преступлений немцев; однако папа и тогда отказался это сделать. Статс-секретарю папы, кардиналу Мальоне, оставалось лишь в очередной раз заявить, что Святой престол делает все, что в его силах.
Это было не так, хотя бы потому, что когда 1942 год подходил к концу, в Ватикане явно были озабочены другой проблемой. Там опасались, что союзники начнут бомбить Рим. Несчастного Осборна едва ли не ежедневно приглашали в статс-секретариат и умоляли добиться от британского правительства твердых гарантий того, что воздушных налетов на Ватикан не будет. Тщетно он пытался объяснить, что Великобритания находится в состоянии войны, а Рим является вражеской столицей; кроме того, он прекрасно понимал, что даже если город будет решено пощадить, итальянцам вряд ли предварительно сообщат об этом решении. 13 декабря Осборн писал: «Чем больше я об этом думаю, тем больше меня возмущает, с одной стороны, учиненная Гитлером резня еврейского населения, а с другой — очевидная озабоченность Ватикана исключительно тем ущербом, который наносит Италии война, и вероятными авианалетами на Рим. Возникает такое ощущение, что все военные издержки теперь приходятся на долю Италии».
На следующий день он имел очередную беседу с кардиналом Мальоне: «Я настаивал на том, что Ватикан вместо того, чтобы переживать по поводу бомбардировок Рима, должен вспомнить о своем долге ввиду беспрецедентного преступления против человечества, каковым является гитлеровская кампания по истреблению евреев, в чем, по моему мнению, Италия является соучастницей как партнер и союзница Германии».
Наконец, в сочельник 1942 года Пий XII выступил с радиообращением к миру. Речь была длинной и по большей части удручающе пафосной. Лишь в самом конце, когда большинство его слушателей, вероятно, уже отключили свои радиоприемники по причине исключительной скуки, папа кое-как добрался до сути, призвав всех людей доброй воли принести торжественную клятву в том, что они «обратят общество к его центру притяжения, которым является Закон Божий». Далее он продолжал: «Человечество обязано принести эту клятву ради бесчисленных жертв, павших на поле боя. Отдав свои жизни во имя долга, эти люди принесли жертву во имя нового и более совершенного общественного строя. Человечество обязано принести эту клятву ради неисчислимого множества скорбящих матерей, вдов и сирот, которые увидели свет, утешение и опору в жизни, чего прежде они были лишены. Человечество обязано принести эту клятву ради тех бесчисленных изгнанников, кого ураган войны унес с их родной земли и забросил в чужие земли, кто может отнести к себе сетование пророка: «Наше имущество перешло к чужакам, наши дома достались врагу». Человечество обязано принести эту клятву ради тех сотен и тысяч людей, кто, не сделав ничего дурного, а иногда лишь по причине своей национальной или этнической принадлежности был обречен на казнь или на медленное умирание».
Вот и все. Вновь папа не упомянул ни о евреях, ни о нацизме, ни даже о Германии. Этнический характер холокоста он затушевал, добавив два осторожных слова «лишь иногда», а миллионы жертв — уже к Рождеству 1942 года — деликатно сократил до «сотен и тысяч». Прослушав выступление папы, Муссолини сказал Чиано: «Это набор банальностей, с которыми приходской священник из Предаппио[348] справился бы лучше». Пожалуй, он был не так уж и не прав.
Вплоть до того момента, по сравнению со своими собратьями в Центральной Европе, итальянские евреи жили относительно спокойно. Хотя более чем 8 тысяч человек, составлявшие еврейскую общину Рима, безусловно, в полной мере разделяли общее возмущение мягкотелостью понтифика, за все время пребывания дуче у власти евреев по большей части не трогали. Муссолини инициировал принятие ряда антисемитских законодательных актов, однако на деле они в большинстве своем не исполнялись. В июле 1943 года все изменилось. Союзники высадились на Сицилии и начали бомбить Рим. Муссолини и Кларетта Петаччи были расстреляны и повешены на автозаправке, а в Италию вторглись германские войска. 11 сентября Рим был оккупирован немцами, и фельдмаршал Альберт Кессельринг ввел в городе военное положение. 18 октября руководство СС отдало приказ об организации облавы на евреев.
Иудеи жили в Риме еще до того, как в нем появились христиане. Первые представители еврейской общины прибыли сюда в 139 году до н.э.[349] С появлением христианства для еврейской общины настали не лучшие времена; о некоторых из постигших евреев несчастий уже шла речь в предыдущих главах этой книги. Однако никогда еще за всю свою историю итальянские евреи не сталкивались с подобной угрозой. Уже в конце сентября от еврейской общины потребовали за 36 часов собрать 50 кг золота; выполнить это требование удалось лишь благодаря самоотверженности граждан — как иудеев, так и христиан, которые совместными усилиями собрали нужную сумму (После нескольких часов промедления Ватикан предложил евреям заем, однако предложение было вежливо отклонено.) Все полагали, что это золото было ценой безопасности; лишь когда на рассвете 16 октября длинная колонна военных грузовиков с открытым верхом въехала на территорию гетто, стало ясно, что ни о какой безопасности не могло идти и речи.
Как только грузовики сквозь пелену дождя потянулись в сторону сборного пункта, размещенного в Военном колледже (откуда человеческий груз предполагалось отправить в Освенцим), один за другим стали раздаваться голоса влиятельных людей с требованием остановить эту акцию. Некоторые из этих голосов принадлежали немцам: среди них оказались барон Эрнст фон Вайцзеккер, посол в Ватикане, и даже сам Кессельринг. К ним присоединился Альбрехт фон Кессель, германский консул в Риме. Все трое были убеждены в том, что если депортации будут продолжаться, в Италии может начаться всеобщее восстание против оккупантов. В этот момент папе следовало бы выступить с решительным протестом против нового акта насилия, развернувшегося прямо у него на глазах. Однако ничего подобного не последовало. Вайцзеккер написал своему коллеге, доктору Карлу Риттеру, в Берлин: «Несмотря на давление, которое оказывалось на него со всех сторон, папа не позволил втянуть себя в какую бы то ни было демонстрацию протеста против депортации римских евреев. Единственным проявлением этого протеста стал завуалированный намек в газете «Оссерваторе романо» от 25-28 октября, из которого лишь немногие могли узнать о позиции Ватикана по еврейскому вопросу». Так что депортация продолжалась.
Как объяснить это недостойное молчание Пия XII? Причина заключается, во-первых, в его патологическом антисемитизме, во-вторых, в его страхе перед коммунизмом, который и для его предшественника, и для него самого всегда оставался гораздо более страшным жупелом, чем германский нацизм. Как сам папа заявил во время беседы с американским представителем в Ватикане Гарольдом Титтманом, он полагал, что официальный протест спровоцирует конфликт с СС; он мог бы добавить — правда, не сделал этого, — что подобный конфликт вполне мог бы обернуться немецкой оккупацией Ватикана, а также арестом и заключением для него самого. Это, в свою очередь, сыграло бы на руку коммунистам. Сам он уже имел с ними дело в Мюнхене и прекрасно знал о тех зверствах, которые они чинили в отношении церкви в России, Мексике и Испании. В том состоянии хаоса, в котором пребывала тогда Европа, возможность захвата Рима коммунистами нельзя было сбрасывать со счетов; ради того, чтобы этого не случилось, даже депортацию римских евреев папа не считал слишком высокой ценой.
Казалось бы, этот довод сам по себе довольно трудно принять на веру; но даже если мы согласимся с тем, что молчание понтифика было оправданным, остается объяснить другой поразительный факт. После окончания войны понтификат Пия XII длился еще 13 лет, и за все это время папой не было произнесено ни слова оправдания или сожаления, не отслужено ни одной панихиды или мессы в память о тех 1989 депортированных из Рима евреях, которые встретили свою смерть в одном лишь Освенциме. Кроме того, многие удивлялись впоследствии, почему папа, которому ничего не стоило отлучить от церкви всех членов коммунистических партий во всем мире, даже не подумал сделать то же самое в отношении католиков-нацистов из числа военных преступников, в частности Гиммлера, Геббельса, Бормана и самого Гитлера.
Папа не стал осуждать и последнее зверство нацистов, учиненное ими накануне освобождения Рима. Это произошло 24 марта 1944 года[350], через день после того, как колонна немецких солдат была обстреляна во время следования по виа Раселла, причем 33 солдата погибли. Вечером следующего дня по личному распоряжению Гитлера 335 итальянцев, в том числе около 70 евреев, были загнаны в Адреатинские пещеры к югу от города и расстреляны[351]. Вновь из Ватикана не последовало никакого протеста, хотя два дня спустя в газете «Оссерваторе романо» была помещена статья, в которой выражалось сочувствие по отношению к жертвам нацистов и сожаление в связи с тем, что «320 [sic] человек были казнены вместо истинных виновников, которым удалось избежать ареста».
