Иван вбежал в спортзал вовремя, едва успев вырвать полузабитого парня у толпы визжащих подонков.
В жизни Юлиан оказался другим – тощим, еще более мрачным и взъерошенным. Только в глазах его горела знакомая ненависть. И он все равно был немного похож на пингвина.
– Я твой брат, – без лишних объяснений сказал Иван. – Собирай вещи и пошли отсюда.
– У меня здесь никого и ничего нет, – угрюмо буркнул младший.
– У тебя есть я. Старший брат, – сказал Иван, чувствуя, как жизнь неожиданно приобретает смысл, и в нее входит новая, прежде незнакомая, ответственность. И уходит одиночество. – Знаешь, – немного смущенно добавил старший Демьянцев, – ты всегда можешь на меня рассчитывать...
Юль тихо хмыкнул, упрямо пытаясь оттереть рукавом замызганной куртки кровь с разбитого рта.
– Знаю, – ответил он на вопросительный взгляд брата. – Ты мне вчера снился.
Сергей Лукьяненко
Глухой телефон
Иногда мой сосед справа сходит с ума. Он начинает петь.
У него хороший голос. Он любит старый русский рок и бардовскую песню – хотя раньше я думала, что это не сочетается. Сутки или двое кряду он поет, а нам ничего не остается, кроме как слушать – и пускать слова кружным путем.
Потом он замолкает. Некоторое время тяжело и часто дышит. А потом начинает работать.
– Алло, – говорит сосед справа. Если скосить глаза, то я вижу его небритое лицо, крупный кадык, волосатую грудь, мускулистые руки – тоже поросшие рыжим волосом. И нежную, будто попка младенца, розовую кожу в паху. Вторичные половые признаки у нас остались. С первичными – проблемы.
– Алло, – отвечаю я устало. И тут же бросаю налево: – Алло!
– Алло, – отвечает женщина, что стоит слева от меня. Она молодая. Не красивая, но задорная. У нее остренькие груди с маленькими сосками. Широкие мягкие бедра. И розовая заплатка между ног. Жаль, что я не могу наклонить голову и посмотреть, как это место выглядит у меня. Понимаю, что так же. Но все равно любопытно.
– Двести два, – говорит сосед справа. – И сорок три вперед.
– Двести один, – говорю я соседке слева. Все мне ясно. Аркаша снова хочет поговорить с Полиной. – И сорок три вперед.
– Двести, – говорит она своему соседу, малышу лет семи. Мальчик это или девочка – никто не знает. Ребенок исправно работает, но ни с кем не общается. – И сорок три вперед.
– Привет, Полина! – говорит сосед справа.
– Привет, Полина! – сообщаю я.
– Почему ты перестала мне отвечать? Вот уже пять лет...
– Почему ты перестала отвечать мне? – механически повторяю я. Когда-то я старалась не исказить ни одного слова, ни одной интонации. Потом стала проще. – Вот уже пять лет ни одного слова...
– Алло! – говорят мне в спину. Судя по голосу, человек пожилой. И очень злой. Мне доводилось слышать, как он намеренно искажает реплики. Не слишком часто – чтобы не выключили из цепочки. И не слишком грубо – чтобы не заподозрили обман. Но искажения всегда были мастерскими.
Жаль, что я не могу посмотреть ему в глаза.
Жаль, что мы всегда стоим по стойке «смирно».
– Алло, – говорю я женщине, что стоит передо мной. У нее красивая спина. Мало кто из мужчин способен оценить красоту женской спины. Им бы что пониже...
Попа у женщины тоже красивая. Могу оценить это только теоретически, даже будь я лесбиянкой – здесь все грешные мысли бесполезны. Нет, ну почему остались сиськи, попы, усы, кадыки? Чем провинились бедные гениталии? Мы же не сами для себя их придумали!
– Семь тысяч триста двенадцать, – говорят мне в спину.
– Совсем охренели? – спрашиваю я. – Не дойдет!
– Просили. Доходило когда-то, я помню. Это по прямой.
Может, зря я его считаю злым?
– Семь тысяч триста одиннадцать, – говорю я.
– Совсем ума нет, – соглашается женщина впереди. – Семь тысяч триста десять!
– Конечно, я был неправ... – говорят мне справа. Транслирую фразу налево, а сама с любопытством жду, что же придет сзади. Любопытство здесь редкий гость.
Сзади молчат. Так бывает. Люди переспрашивают друг друга, слова перелетают от одного неподвижного голого тела к другому медленно, с запинками, будто подраненный в крыло дробиной глухарь.
– И я не хотел тебя убивать! – говорят справа.
– Я не хотел тебя убивать, – со скукой ретранслирую я.
Если подняться вверх, в доступные лишь ангелам горние высоты, то мы будем походить на самую огромную в мире армию. Растянувшиеся от горизонта к горизонту шеренги, выстроившиеся от горизонта до горизонта ряды. Интервал-дистанция, на расстояние вытянутой руки, раз-два!
Мы не можем друг до друга дотронуться. Это очень обидно.
Мы можем разговаривать. Но соседи надоедают быстро.
А времени у нас много. Все оставшееся время мира. Я думаю, что Страшный Суд начался лет сто назад, но это очень субъективно. Здесь нет дня и ночи, мы не устаем, мы не испытываем голода и жажды. И никаких физических мучений, конечно же.
Это не рай и не ад. Это не чистилище. Это всего лишь очередь в приемной.
– Ты должна меня простить... – бормочут справа.
– Ты должна... – сообщаю я соседке.
И тут сзади приходит наконец-то слово. Одно-единственное.
– Нет.
– Нет, – передаю я вперед.
Мужчина сзади хихикает и говорит:
– Вот попал, так попал!
– Вы о чем? – спрашиваю я.
– Тебе не понять, – хихикает человек за спиной. – Это старый разговор... старых людей. А ты у нас когда померла? В двадцать первом веке? Ты не поймешь... вы там чистенькие, сытенькие...
Как можно быть такой скотиной? А как можно злорадствовать в ожидании Страшного Суда?
Кручу головой, насколько это возможно, но увидеть его так и не получается. Лишь смутный шевелящийся силуэт.
По всей логике мы должны были оказаться здесь все вместе. Одной огромной перепуганной толпой. Но хоть времени здесь и нет, но мы попадали сюда по очереди. Я помню первый миг – сразу после той жаркой вспышки и тяжелого, по всему телу пришедшегося удара. Я помню, как впереди было пусто – до самого бесконечно далекого горизонта. Только в ушах звенели крики – тех, кто стоял позади меня, и тех, кто появлялся по правую руку. Два-три человека в секунду... иногда чаще. Когда на Ближнем Востоке взорвали атомную бомбу, сразу появилась целая толпа.
Когда впереди вырос еще один ряд, я уже замолчала. Молча стояла и молилась. Я никогда всерьез не верила в Бога, но теперь была уверена – это загробный мир. Только какой-то очень странный. Ты стоишь и не можешь сойти с места. Не можешь пошевельнуться. Едва-едва шевелятся пальцы и можно чуть-чуть повернуть голову. Ну и еще можно говорить.
Первое время мы много говорили. Потом славили Бога, каялись в грехах и молили о прощении. Потом замолчали. Потом ругались и богохульствовали. И снова каялись и молились...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
