Итак, маркиз повез Марио в Париж. Он показал ему короля и Двор, но издалека, ибо за те пятнадцать лет, что добрый Сильвен прожил в своих владениях, мир сильно изменился. Друзья его молодости умерли или, как и он сам, оставили новое с устное общество. Те немногие из значительных персон, кто еще был жив и кого он когда-то часто навещал, теперь едва помнили о нем и, если бы не его устаревшие наряды, не узнали бы маркиза.
Однако интересное лицо и скромные манеры Марио были замечены: в нескольких изысканных домах прекрасных господ приняли тепло, но им не предложили представить их высшему свету; впрочем, ни тот, ни другой не высказывали страстного желания приблизиться к бледному солнцу Людовика XIII.
Марио испытал большое разочарование, увидев проезжавшего на коне испуганного сына Генриха IV; глядя на физиономию короля, маркиз также не ощутил желания добиваться королевской ратификации своего титула маркиза.
Каждый день появлялись новые эдикты, каравшие за узурпацию титулов, правда, эти эдикты не выполнялись, так как и новая, и старая аристократия по-прежнему присваивала себе титулы по своим владениям, хотя принадлежность земель могла быть и спорной. Безопасней было держаться в тени. Буа-Доре был вынужден признать, что это — лучшее из убежищ!
Кроме того, он узнал, что в Париже никто не может именоваться прекрасными господами, если не принадлежит ко двору. Иногда на прогулках на них обращали внимание, отмечая контраст между странно накрашенным лицом маркиза и очаровательной свежестью Марио. Какое-то время маркиз наивно думал, что его узнают, улыбался прохожим и подносил руку к полям шляпы, готовый принять знаки внимания, которые ему никто и не собирался оказывать. Из-за этого он постоянно выглядел неуверенным и растерянным, а также преувеличенно вежливым, что смешило прохожих. Сидящие или прогуливающиеся дамы говорили одна другой:
— Это еще что за старый безумец?
А если среди дам оказывался кто-то из тех домов, где принимали Буа-Доре, или кто-нибудь с той улицы, на которой он проживал, на вопрос давали и ответ:
— Это провинциальный дворянин, который бахвалится тем, что якобы был другом покойного короля.
— Какой-нибудь гасконец? Они все только и делали, что спасали Францию. Или беарнец? Они все — молочные братья доброго короля Генриха.
— Нет, старый дуралей из Берра или из Шампайи. Бахвалов и там хватает.
Как ни старался добрый Сильвен казаться значительной персоной, он выглядел бледно на фоне этой забывчивой и разряженной толпы. Маркиз говорил себе с некоторой досадой, что уж лучше быть первым в деревне, чем последним при дворе. Однако он был уверен, что с помощью хитрости и интриг он мог бы протолкнуть Марио, как и многих других, ко двору, но опасался нарваться на оскорбление из-за своего сомнительного титула маркиза.
Устав от роли провинциального зеваки, маркиз едва не заскучал, но тут Марио потащил его осматривать памятники искусства и науки, в которых для юноши и заключалась основная привлекательность королевской столицы.
Удовольствие и польза, которые получил Марио, несколько утешили старика, ибо он в глубине души считал путешествие провалом.
Он не говорил Марио обо всех своих разочарованиях. Он всегда надеялся разыскать семью его матери и добиться для него какого-нибудь громкого испанского титула, а может, и наследства.
Он несколько раз писал в Испанию, чтобы получить сведения, а также сообщить о Марио на случай, если эта самая семья проявит к нему интерес. Получал он всегда туманные, возможно, уклончивые ответы!
В Париже он решил лично посетить посольство. Его принял кто-то вроде секретаря по личным делам и сообщил, что это запутанное дело в основном прояснилось. Маркизу объяснили, что похищенная и исчезнувшая молодая дама действительно принадлежала к знатной семье из Мериды, а Марио является плодом тайного брака, который может быть признан недействительным. Молодая дама не имела никаких прав на состояние, а родственники совершенно не желают признавать молодого человека, воспитанного старым еретиком с недоброй репутацией.
Оскорбленный маркиз решил в отместку за презрение отплатить самонадеянным испанцам полным равнодушием. Ему и так многого стоило околачиваться у дверей испанского посольства, сама вывеска которого внушала ему, старому протестанту и доброму французу, ненависть.
Однако он огорчился и доверил свои мысли неразлучному Адамасу:
— Конечно, — говорил он, — жизнь сельского аристократа самая спокойная и самая почтенная, но если она подходит тем, кто за нее дорого заплатил, то для молодого сердца Марио она может показаться тягостной и даже постыдной. Я уделял столько внимания его воспитанию, благодаря его ранним способностям мы сделали из него образцового дворянина, который может все… И это лишь для того, чтобы он похоронил себя в родовом гнезде, потому что ему не надо зарабатывать себе состояние, а сердце у него доброе и отзывчивое! Может, ему стоит проявить себя на войне и в приключениях или каким-нибудь блистательным деянием завоевать этот титул маркиза? А то идеи Великого кардинала о всеобщем порядке того и гляди лишат его титула. Я знаю, он еще молод, и время пока не потеряно, но, на мой взгляд, он склонен к наукам, а я не представляю, как на этом поприще можно отличиться?
— Сударь, — ответил Адамас, — если вы думаете, что ваш сын не будет столь же отважен, как и вы, в сражениях, вы просто не знаете его.
— Я не знаю сына?
— Нет, сударь, вы его знаете недостаточно: он скрытен и любит вас так, что никогда не решится поделиться с вами мыслью, которая может вас встревожить или огорчить. Но мне-то все известно: Марио мечтает о войне так же, как и о любви, и если вы в ближайшее время не поддержите его честолюбивые мечты, увидите, он расстроится или заболеет.
— Не дай Бог! — воскликнул маркиз. — Завтра же расспрошу его об этом.
Когда в таком деле говорят о завтрашнем дне, стало быть, откладывают на неопределенное время, и маркиз отложил. Отеческая слабость одержала верх над отеческой гордостью. Марио был еще недостаточно вынослив для того, чтобы переносить тяготы войны, впрочем, предполагаемая война с Англией и Испанией, казалось, несколько отодвигалась благодаря огромным усилиям Ришелье, направленным на создание французского флота. Торопиться было некуда, время еще оставалось: рано или поздно пора придет.
Итак, в конце осени все вернулись в Бриант и обнаружили Люсилио уже женатым на Мерседес.
Марио, узнав эту новость в Париже, воспринял ее скорей с удовлетворением, чем с удивлением. Он давно уже почувствовал пламя страсти, иногда обжигавшей его, и в сдержанной пылкости Мерседес, и в нежной меланхолии Люсилио, и даже в сладких и страстных мелодиях его инструмента. При мысли о счастливой любви его сердце словно клещами сжимало, но он необыкновенно умело владел собой. Отец жил только для него, и Марио рано научился скрывать свои чувства. Иногда Адамас упрекал его за скрытность.
