не решался произнести имя той, которая была для него олицетворением всего лучшего и святого. Даже воспоминание о ней в комнате парижской певицы казалось ему святотатством.
В это время подошёл Бурдон и, постояв несколько минут у постели больной, сказал Эгберту:
— Ей лучше, но припадок может возобновиться. Я проведу здесь ночь. Сделайте одолжение, вернитесь к моим приятелям и скажите, чтобы не ждали меня.
Хотя Атенаис лежала с закрытыми глазами, но, услыхав последнюю фразу Бурдона, сказала:
— Пусть он останется; у него такое доброе лицо.
Эгберт опять сел у постели.
Атенаис открыла глаза и, протянув ему обе руки, проговорила с рыданием:
— Магдалена! Отдайте мне её!
— Уезжайте скорее! — торопил Бурдон. — Она начинает бредить.
— Позвольте мне вернуться сюда, — сказал Эгберт взволнованным голосом.
— Разве только для того, чтобы составить мне кампанию, — возразил Бурдон, — потому что ваша помощь не нужна здесь. Но если вы непременно хотите этого, то привезите с собой шахматы. Вы ещё не знаете, как длинна и утомительна ночь у постели больного и какие невесёлые мысли приходят в это время в голову.
Цамбелли, простившись с Эгбертом, без всякой определённой цели бродил по улицам Парижа. В одиннадцать часов его ожидал император в Тюильри; в его распоряжении было больше часу времени. При том беспокойном состоянии, в котором он находился, ему всего приятнее было видеть вокруг себя людей, слышать говор и шум.
Откуда мог появиться страх, который он испытывал в карете? Разве Бурдон и Эгберт походили на убийц? Но тем не менее, оставшись с ними наедине, он чувствовал такой смертельный ужас, что кровь как будто застыла в его жилах. Не проснулось ли в нём то, что священники и суд называют совестью?
— Они застали меня врасплох! — оправдывал себя Цамбелли. — Их было двое против одного. Я знаю, о каком камне толковали гости Бурдона, когда я стоял у него в прихожей, ожидая возвращения слуги. Одна выгода во всём этом, что мне теперь всё известно.
Припоминая всё, что случилось с ним в этот день, Цамбелли мог только благословить судьбу за счастливое стечение обстоятельств. Он знал теперь, в чьих руках опал, и кроме того, он проведал тайну, которую граф Вольфсегг тщательно скрывал от всех, даже от своих близких.
Цамбелли не погрешил против истины, рассказывая Бурдону сцену в Пале-Рояле, но не придал ей никакой окраски и умолчал о подробностях.
Обед в Пале-Рояле, имевший такой печальный конец, состоялся случайно, по инициативе небольшого кружка офицеров и нескольких господ из дипломатического мира в честь Дешан и других оперных певиц. Цамбелли был в числе приглашённых, так как помимо личного знакомства многие из устроителей празднества надеялись, что вино развяжет ему язык и им удастся выведать у него тайну его отношений с императором. Другие прямо желали его присутствия как умного собеседника, который всегда умел вовремя поддержать разговор.
Сначала ничто не мешало общему веселью, даже толки о предстоящей войне с Австрией, потому что французы до того привыкли к битвам в последние годы, что смотрели на них, как на обыденное явление. Зашла речь и о войне 1805 года. Оказалось, что один из присутствующих офицеров, Арман Луазель, участвовал в этом походе, дрался при Ульме и Аустерлице и квартировал в Вене во время занятия столицы французскими войсками. Неизвестно, подействовало ли на него значительное количество выпитого вина или заговорило в нём тщеславие победителя, только вслед за воинственными рассказами он перешёл к своим любовным приключениям. Атенаис Дешан более других подзадоривала рассказчика и смеялась над ним. Луазель, распространяясь о своей жизни в Вене, начал описывать дом, где ему была отведена квартира с двумя товарищами. Цамбелли слушал его с удвоенным вниманием и, чтобы вполне удостовериться в своём предположении, задал ему несколько вопросов. Луазель не только подробно описал знакомый ему серый дом на уединённой улице, но даже назвал имя Эгберта Геймвальда и молодой девушки, живущей у него в доме. Цамбелли видел, что Дешан изменилась в лице, услыхав имя Магдалены Армгарт, хотя старалась казаться спокойной.
Луазель наконец сообразил, что говорит о лицах, которые знакомы некоторым из присутствующих, и начал путаться в ответах. Это ещё больше возбудило гнев и волнение певицы. Никто не мог понять причину этого, кроме Цамбелли, который стал догадываться, в чём сущность дела. Разговор становился всё горячее и громче; остальные гости напрасно старались успокоить разгневанных собеседников. Луазель между прочим сделал намёк, что между ним и молодой девушкой завязались нежные отношения; но, «разумеется, невинного свойства», поспешил он добавить.
— Вы лжёте самым наглым образом! — воскликнула Атенаис, бросая в него нож, который, на счастье Луазеля, пролетел мимо и упал на пол.
Все при этом поднялись со своих мест.
— Милостивая государыня, — сказал с усмешкой Луазель — вы не в своём уме! Такие вещи прощаются только женщинам.
— Очень жалею, что я не мужчина и не могу убить тебя, негодный лжец. Ты, может быть, видел в этом доме и графа Вольфсегга? — крикнула ещё громче Атенаис, не помня себя от бешенства и падая на пол в страшнейших судорогах.
После этой фразы всё стало понятно Цамбелли. То, что он не мог сообразить в первую минуту, вследствие общей суматохи, окончательно выяснилось для него во время странствования по парижским улицам.
В молодости Атенаис была любовницей графа Вольфсегга, Магдалена его дочь. Страх ли революции, пресыщение или измена со стороны Атенаис побудили графа расстаться с ней. Он увёз с собой ребёнка против воли матери, судя по тону, с которым она произнесла его имя. Армгарт, сопровождавший графа в его путешествии, помог ему в этом. По приезде в Вену секретарь женился и принял меры, чтобы все считали Магдалену его дочерью. Деньги графа сгладили затруднения, которые могли встретиться при устройстве этого дела. Атенаис, вероятно, не знала даже о существовании своего ребёнка до сцены в Пале-Рояле; теперь она должна довольствоваться уверенностью, что Магдалена жива и окружена порядочными людьми, потому что граф не решится отдать молодую девушку на руки подобной матери.
Для шевалье вся эта история имела значение только в смысле открытия, которое могло служить для него орудием против графа Вольфсегга. Его отношения к Атенаис не могли быть лёгкой, мимолётной связью, иначе он не стал бы так заботиться о её дочери в течение стольких лет!
«Сама судьба отдаёт твоих врагов тебе в руки! — подумал Витторио с радостным замиранием сердца. — Вооружись только спокойствием и хладнокровием,
