«Да здравствуют русские!» В первые дни после вступления армии в Париж хозяева кофеен отказывались брать деньги с русских — в благодарность за то, что они не мстят за сожженную Москву. Должным образом было оценено и то, что русские не хвастались своими победами над французами. Журналист одной из парижских газет писал: «Мы слышали, что молодые русские офицеры рассказывали в самый день торжественного вступления своего в Париж, о подвигах своих от Москвы до Сены, как о делах, в которых они были предводимы Промыслом Божиим; себе они предоставляли только ту славу, что они были избраны орудием Его милосердия. Они описывали победы свои без восторга и в таких простых выражениях, что мы думали, будто они об этом условились из особенной учтивости. Но они нам показали серебряную медаль, которую генералы и солдаты носят в виде знака отличия. На одной стороне этой медали изображено Око Провидения, а на другой слова Священного Писания:
не нам, не нам, а имени Твоему».
Впрочем, некоторым образованным офицерам доставляло удовольствие морочить представителей самой культурной нации Европы. Так, Н.Н. Муравьев рассказывает, что однажды на прогулке он засмотрелся на лебедей в саду Тюильри. Подошедшие к нему хорошо одетые парижане спросили, есть ли в России лебеди.
— Нет, — ответил он, — как же у нас лебедям быть, когда воды целый год во льду и покрыты снегом.
— Как же у вас пашут и сеют? — ужаснулись французы.
— Пашут снег, сеют в снегу, и хлеб родится на снегу.
— О Боже, какая страна!
Иначе вели себя пруссаки. Они присвоили себе часть Пале-Рояля, где кутили с куртизанками. Пример подавал Блюхер, который целые дни проводил здесь за карточным столом. Разгоряченный игрой и вином, он снимал сюртук, засучивал рукава рубашки и сидел, покуривая маленькую трубочку. Прусские офицеры не пропускали в это «святилище» никого из посторонних. Наполеоновские офицеры приходили сюда специально, чтобы затеять дуэль, поэтому пруссаки постоянно имели при себе заряженные пистолеты.
Что касается австрийцев, то они вели себя довольно мирно, но из-за того, что они носили на киверах и шляпах зеленые ветви, которые французы принимали за изображение лавров, между ними и парижанами часто возникали ссоры и драки вплоть до убийств.
Вообще же русским солдатам жилось в Париже несладко. Например, бивуаки конных полков российской гвардии расположилась на Елисейских полях, под открытым небом. Остатки кормового сена служили конногвардейцам постелью, пуки соломы на копьях — крышей. «Во все время нашего пребывания в Париже часто делались наряды, так что солдату в Париже было более трудов, чем в походе, — свидетельствует Н.Н. Муравьев. — Победителей морили голодом и держали как бы под арестом в казармах. Государь был пристрастен к французам до такой степени, что приказал парижской национальной гвардии брать наших солдат под арест, когда их на улицах встречали, от чего произошло много драк, в которых большей частью наши оставались победителями…» Один русский солдат был казнен за то, что взял хлеб из булочной. Русские офицеры также имели своих притеснителей. Первый из них, пишет Муравьев, был генерал Сакен, которого назначили военным губернатором Парижа. Он «всегда держал сторону французов: в благодарность за сие получил он от города, при выезде своем, разные драгоценные вещи, между прочим, ружье и пару пистолетов, оправленных в золото». Другим «гонителем» был флигель-адъютант царя Рошешуар, француз-эмигрант, назначенный комендантом Парижа. Он окружил себя французами и делал различные неприятности русским офицерам, которые его не терпели. Так что Александр, продолжает Муравьев, «приобрел расположение к себе французов и вместе с тем вызвал на себя ропот победоносного своего войска».
***
18 мая союзники подписали с Францией мирный договор. Франция возвращалась к границам 1792 года, потеряв области с населением в 15 360 000 человек. Англия обязалась вернуть французские колонии, удержав за собой, однако, остров Мальту. Произведения искусства, вывезенные Наполеоном из побежденных и завоеванных европейских стран, благодаря заступничеству Александра, остались в Париже, — царь настоял на том, что здесь они будут доступнее для любителей изящного. Положено было собраться через два месяца на конгресс, чтобы обсудить послевоенное устройство Европы.
Во время мирных переговоров Бурбоны уже начали скалить зубы. Фридрих-Вильгельм пытался получить с Франции 169 млн франков за содержание на территории Пруссии французских войск в 1812 году. Но Людовик решительно заявил, что скорее потратит на войну с Пруссией 300 млн франков, чем уплатит эту контрибуцию. Александр вмешался в спор и убедил своего прусского друга и союзника отказаться от денежных требований.
При французском дворе раздавались и более воинственные заявления. Герцог Беррийский, например, во всеуслышание заявлял, что надо с 300 тысячами отпущенных пленных французов выкинуть из Франции 200 тысяч союзников. Талейрану пришлось приструнить крикуна: «Триста тысяч солдат, с которыми вы хотите броситься на союзников, если и возвратятся во Францию, то единственно благодаря проклинаемой вами конвенции».
В высочайшем манифесте к русским войскам по случаю подписания мирного договора говорилось: «Всемогущий положил предел бедствиям. Прославил любезное нам отечество в роды родов. Воздал нам по сердцу и желаниям».
Александра ничто больше не удерживало в Париже. Но он не хотел покидать Францию, не оставив ей конституции. Между тем Людовик все медлил с обнародованием декларации о правах. Терпеливо подождав несколько дней, Александр решил заговорить с Бурбонами наполеоновским языком: объявил Людовику, что союзные войска не покинут Парижа до тех пор, пока он не сдержит свое обещание. 23 мая долгожданный документ, под именем хартии, был опубликован в парижских газетах.
В тот же день союзные государи оставили столицу Франции; император Франц направился в Вену, Александр и Фридрих-Вильгельм — в Англию. Генерал Сакен сложил с себя полномочия военного губернатора Парижа.
Визит Наполеону был отдан. Нужно было возвращаться в свое победоносное варварское отечество.
Несмотря на торжественные слова манифеста Александр уезжал из Парижа разочарованным. Дети революции не хотели республики, не хотели свободы. Еще одной иллюзией стало меньше. Человеческая порода вызывала у царя отвращение и презрение.
— Я не верю никому, — говорил он Волконскому. — Я верю лишь в то, что все люди — мерзавцы.
***
26 мая Александр и Фридрих-Вильгельм высадились в Дувре. Восторгу англичан не было пределов; они выпрягли лошадей из экипажей государей и на себе вкатили их в город. (Блюхер в свою очередь поинтересовался, любят ли его в Англии и с удовольствием выслушал ответ, что миллионы бокалов ежедневно выпиваются за его здоровье сразу после тоста за здоровье принца-регента; такой же популярностью пользовался и Платов). Принимая представителей местных властей, царь заявил, что «всегда будет стараться о сохранении дружбы между Англией и Россией».
На следующий день монархи отправились в Лондон.
Английская столица с миллионным населением
