что-то делать было надо, а поскольку царь от разговоров на эту тему категорически уклонялся, премьер, посовещавшись с военным министром и министром внутренних дел генералом Иваном Русевым (в это время их так и называли — «тройкой»), постановил: дальнейшее бездействие —
«безответственно и преступно». А раз
«возмущение оппозиции» погасить не получается, то есть смысл
«рекрутировать гражданских активистов» — чтобы урезонили. Естественно, негласно, сугубо по личным каналам. Генерал связался с кем нужно — в первую очередь, с Иванушкой Михайловым, и вскоре в Софии стреляли уже не только «красные», но и по «красным», включая «сочувствующих» и просто слишком голосистых журналюг, и поймать стрелков, именуемых в СМИ
«безответственными факторами», полиции никак не удавалось. А на селе начали формироваться
«контрчеты» из добровольцев, семьи которых так или иначе пострадали от
«революционной агитации». Ничего удивительного в том, что контакты между членами ЦК свелись к минимуму, связи рвались, встречи становились всё реже. Постоянные прочесывания давали результат: явки анархистов проваливались, штурмы и аресты уже вызывали симпатии населения, требовавшего покончить с беспределом, и в конечном итоге 10 марта 1925 года Цанков провел через перепуганное пальбой с обеих сторон Народное собрание закон «Об изменениях в Законе о защите государства», каждая статья которого теперь завершалась словами «к смертной казни через повешение».
Вешать теперь предполагалось не только террористов, но и «пособников, в чем бы это пособничество ни заключалось», а также за «любое соучастие в деятельности запрещенных судом партийных организаций». Разве что для «лиц, предоставивших кров преступнику, не подозревая, что укрываемый может быть привлечен к ответственности по ЗЗД[122]» предусматривалось смягчение: «15 лет тюремного заключения, если суд сочтет это целесообразным». Особым подзаконным актом органам местной власти предписали «составить списки предположительных преступников или их возможных пособников».
Однако даже такие экстралегальные меры не дали должного эффекта. Вернее, дали, но не тот, на который рассчитывало правительство. В ответ на новые законы и контртеррор Коста Янков и его «отдел», с удовлетворением отметив, что страну всё же «раскачали», а значит, всё путем — движутся туда, куда и задумано, благодаря строжайшей конспирации даже потерь почти не неся, раскрутили такую волну «контрконтртеррора», что всё, происходившее раньше, казалось уже верхом гуманизма.
ВИЖУ ЦЕЛЬ, ВЕРЮ В СЕБЯ
И вот теперь-то «внутренний» ЦК, каким «левым» он ни был и как ни стремился к восстанию, испугался всерьез. Да и тов. Димитров с тов. Благоевым в своем уютном зарубежье начали соображать, что всё идет как-то не так. В изрядной мере утратив контроль за финансами и активом, руководство БКП перестало и управлять событиями, но плелось у них в хвосте, и даже если было о чем-то в курсе, то лишь потому, что Коста Янков, не отрицая вовсе партийную дисциплину, о некоторых планах докладывал (впрочем, не всем, а только тем, в чьей поддержке был уверен, никаких возражений, однако, даже от них не принимая).
В принципе, если уж на то пошло, пенять «старшим товарищам» и «вождям» следовало только на себя: ситуация была создана ими от макушки до копчика. И трудно не согласиться с профессором Риттой Гришиной, жестко пишущей о «кучке экзальтированных личностей, исходивших из требований как ультрареволюционной идеологии, так и заговорщической практики, к тому же связывавших свои планы, в том числе личные, с дипломатией и спецслужбами враждебных в то время Болгарии государств».
Так оно, видимо, и было, и думали они — естественно, не отдавая себе в этом отчета — «главным образом, о собствен ном приходе к власти, невзирая на цену». Однако в тот момент, плохо понимая, куда телега катится, лидеры впали в истерику. Косту попробовали сместить, но Военная организация бумажку с подписями просто проигнорировала. Попытались урезонить, ссылаясь на мнение Зарубежного Центра: дескать, тактика индивидуального террора и диверсий без всеобщего восстания обречена на провал, а восстание в существующих условиях невозможно. Коста отмахнулся: дескать, при всем уважении, что они там понимают в местной обстановке...
А предъявление данных, поступивших по линии ОГПУ, о «подготовке властями серьезной превентивной провокации, чтобы физически уничтожить весь состав подполья» практически с мольбой не поддаваться на провокации нaчальника Штаба только обрадовало: в своих силах он был более чем уверен, полагал, что как раз сам провоцирует, и, больше того, уже имел на такой случай тщательно разработанный план.
Единственное, на что он, безмерно уважая мнение Москвы, соглашался, — это подчиниться прямому указанию «Спасителя[123] нашего или Коминтерна», но Спаситель голоса не подавал, а в Коминтерне сами не знали, что лучше, по-прежнему склоняясь к тому, что восстания в любой форме никогда не бывают лишними. Лишь 12 апреля, после панического по форме и содержанию заявления Коларова, ЦК РКП(б) приказал тов. Зиновьеву принять во внимание «оценку ситуации вождями болгарского пролетариата», и только 15 апреля Президиум ИККИ обязал наконец БКП отказаться от курса на вооруженное восстание в ближайшее время.
Тем же постановлением лидерам Военной организации предписали немедленно покончить с практикой индивидуального террора, распустить четы, а главное, «по получении сего поступить в распоряжение ЦК БКП», то есть выйти из свободного полета. Далее как положено. В тот же день шифрованный документ под грифом «Строго секретно, чрезвычайно срочно» со спецкурьером убыл в Болгарию. Но было уже поздно.
НА БОЙ КРОВАВЫЙ, СВЯТОЙ И ПРАВЫЙ...
Разобраться в том, что случилось 16 апреля, в рамках ликбеза невозможно. Да и в десятках пухлых томов, при всем том, что авторы прорыли архивы до донышка, полного ответа по сей день не найти. Множество нюансиков остаются во мраке, и не уверен, что когда-нибудь всё прояснится. Но если говорить в общем, то начать, видимо, следует с того, что у Косты Янкова был план, и заключался он в том, что ежели как-то исхитриться и смахнуть с доски всю власть разом, то в неизбежной каше, имея отмобилизованную, вооруженную и повязанную кровью структуру, очень даже можно пройти в дамки.
А коль скоро «всех разом», стало быть, суть идеи сводилась к взрыву. И над этим работали лучшие умы. Сперва обсудили знаменитый «Юнион-Клуб», уже почти 35 лет — любимое прибежище «всей Софии» после трудов праведных. Там и свой человечек истопником работал, мог пособить. Но забраковали. Потому как клуб — он ведь клуб и есть: кто-то пришел, кто-то не пришел, у кого-то вообще другие интересы, а царь и премьер таких развлечений (Борис — по статусу, Цанков — по замкнутому характеру) и вовсе не любили. Да и человечка некстати уволили.
Прикинули насчет Народного собрания и тоже отмели. Хотя
