– Садись, – сказал я.
До границы – блокпост «Кавказ» – ехать недолго. Напряжены. Тота сидит сзади.
– На этом блокпосту регистрируют всех, – нервничает мой брат.
– Хусейн, ты местный. Решай, – сунул я ему деньги.
– Понял, – отреагировал брат. – Эти федералы ведь сюда на шабашку приехали… Просто если без паспорта, то могут так наехать… Даже вновь посадить.
– Только не это, – сказал я.
Болотаев сзади тяжело вздохнул.
– Тогда надо иначе. – Хусейн резко развернул машину, и мы помчались обратно.
Брат знал, что делал. В центре Слепцовской он загрузил в багажник ящик водки и ещё кое-что, так что даже в салоне запахло курочкой-гриль.
На блокпосту была очень длинная очередь. Мой брат внаглую, по обочине, погнал машину прямо к КПП.
– Ты куда?! Куда, я сказал?! – рявкнул здоровенный омоновец.
– Я привёз всё, как просили, – выскочил Хусейн из машины.
– Кто просил? Что просил?
– Вот! – Хусейн шустро раскрыл багажник.
После этого до Грозного было ещё пять-шесть блокпостов, но они уже местного значения, мы успокоились, и я только тогда справился о его матери.
– Мамы нет, – тихо произнёс Тота.
Мы высказали соболезнование, и я сказал:
– У тебя была замечательная мать. Как она о тебе заботилась!
Я хотел у него о многом спросить, но, обернувшись, увидел, что он плачет. Долго ехали молча. Тота первым нарушил молчание:
– У меня в Москве есть фотка, где мы втроем – ты, я и Адам Ахмадов.
– А где Адам?
– В первую войну убили.
Мы разговорились. Вспоминали общих знакомых. Время и войны всех разбросали, некоторых уже нет. И вдруг я спросил:
– Слушай, Тота, а где Тамара Кобиашвили? Что с ней?
Наступила пауза.
– Мы с ней после школы поженились. В Тбилиси… Скоро развелись. Она уехала в Таллин. Вроде там вышла замуж. Больше я о ней ничего не слышал.
– Очень хорошая была девушка, – сказал я, потому что посчитал, что я должен про неё что-то доброе сказать. Эта тема, как и в годы юности, вновь породила между нами какое-то напряжение.
К тому времени мы уже ехали среди руин родного города. Было очень больно. Разговаривать не хотелось. Казалось, что всё наше счастливое детство, юность и молодость, что прошли в этом прекрасном и светлом городе, погребены под этими руинами.
– Ты где живёшь?
– Напротив театра. Прямо над «Спорттоварами».
– Это пересечение Мира и проспекта Революции!
– Да-да, там, где арка, – говорил Тота.
– А дом сохранился?
– Не знаю.
Мы проехали по разбитому до неузнаваемости проспекту Победы (ныне проспект Путина) до руин Дома моды. Здесь многолюдно – таксисты, базар. Свернули на улицу Мира, и тут, как Тота и сказал, у арки во двор стоит, явно кого-то выжидая, высокая статная женщина.
– Тота, это не тебя ждут? – спросил я.
– Меня. – Он не мог даже в голосе скрыть свою радость.
– Тотик! – Она плакала то ли от радости, то ли от горя. – Тотик! Дорогой! Миленький! – по-русски шептала она.
– Перестань, – по-чеченски грубо отрезал Тота.
Мы все вышли из машины. Как положено, теперь высказали тоже по-чеченски соболезнование жене Тоты. Она также по-чеченски поблагодарила нас.
Надо было расставаться. Да оказывается, и у меня, и у Тоты осталось столько недосказанного, что уже здесь стали что-то вспоминать, даже смеяться стали. И, наверное, мы бы ещё некоторое время постояли, да жена Тоты просто прилипла к нему. Плачет.
– Ладно, давай, Тота, через день-два я приеду.
– Да-да. Обязательно. Я или в театре, или квартира двадцать шесть… А может, зайдём?
– Да, давайте зайдём. Горячий чай, – это уже жена.
– Нет, нам ещё до Шали ехать, – сказал Хусейн.
Мы тронулись. Они нас провожали.
У Главпочты огромная воронка. Зловещий хвост ракеты ещё торчит. Не объехать. (Тогда мы ещё не знали, что там мать Тоты погибла.)
Мы развернулись, и когда проезжали мимо арки, оба посмотрели в ту сторону. Обхватив Тоту за плечи, жена уводила его во двор.
– Кажется, она не чеченка, – сказал я.
– Кажется, нет, – подтвердил Хусейн. – Да только наши с тобой чеченки с нами так трепетно никогда бы не возились.
– Да, – согласился я.
…В ту поездку я в Грозный более не поехал, не смог. Это было непросто и небезопасно. Через два-три дня я улетел в Москву… Больше Тоту Болотаева я не видел и лишь гораздо позже подробности узнал из письма Тамары Кобиа-гар и «Записок» Тоты.
* * *
Дом. Родной дом! Что может быть лучше этого слова, этого чувства, этой радости?!
Оказывается, может. Даже тюрьма… Такая мысль пришла Болотаеву в первую же ночь в Грозном.
Как он мечтал, как он хотел быть дома. Семья, мама, дети, Дада. Дом!!! А вот прибыл. Какой дом?! Сколько проблем? Сколько забот?
На зоне. Ужин. Что дали – поел. Отбой. Вытянул ноги и спи в тепле.
