– Но, гражданин председатель…
– Молчать! Вы немедленно удалитесь и будете ждать в приемной, пока я не вызову вас снова. Своих людей заберите с собой. Гражданин Моро, вы останетесь. – И Ле Шапелье звякнул в колокольчик, призывая секретаря.
Безобразные губы Симона злобно скривились. Но он не посмел воспротивиться столь определенному приказу, исходившему от деспота, который получил полномочия от новоявленной святой троицы – Свободы, Равенства и Братства.
Появился секретарь, и позеленевший от злости и разочарования Симон вышел из комнаты в сопровождении своих гвардейцев. Высокая дверь закрылась, и Андре-Луи остался с Ле Шапелье наедине.
Несколько секунд депутат мрачно разглядывал арестанта. Потом его тонкие губы растянулись в улыбку.
– Мне сообщили, что ты в Париже, несколько дней назад. Я все гадал, Андре, когда ты сподобишься нанести мне визит вежливости.
Андре-Луи ответил колкостью на колкость:
– Не упрекай меня в невежливости, Изаак. Я боялся навязывать свое присутствие столь занятому человеку.
– Понимаю. Ну что ж, вот ты наконец и здесь.
Они продолжали пристально глядеть друг на друга. Андре-Луи находил ситуацию почти забавной, но не слишком обнадеживающей.
– Скажи мне, – заговорил после паузы Ле Шапелье, – что связывает тебя с этим де Бацем?
– Он мой друг.
– Не очень желательный друг в наши дни, особенно для человека с твоей биографией.
– Принимая во внимание мою биографию, возможно, это я не слишком желательный для него друг.
– Возможно. Но меня заботишь ты, особенно теперь, когда ты так некстати позволил себя схватить. Какого дьявола мне теперь с тобой делать?
– Я ценю твою заботу, дорогой Изаак. Не знаю, поверишь ли ты, но мне очень жаль, что я стал причиной твоих затруднений.
Близорукие глаза председателя мрачно изучали стоявшего перед ним собеседника.
– Мне совсем нетрудно поверить этому. Кажется, судьба преисполнена решимости сталкивать нас снова и снова, несмотря на то что мы движемся в противоположных направлениях. Скажи мне честно, Андре: насколько правдив рассказ этого олуха о ночной авантюре в Тампле?
– Откуда мне знать? Если ты склонен верить нелепой байке безмозглого пса, что привел меня сюда…
– Проблема в том, что не поверить его истории невозможно. А нам бы этого очень хотелось; не только мне лично, но и моим коллегам по комитету. Твой арест так некстати подтверждает его рассказ. Ты ужасно не вовремя попался, Андре.
– Прими мои извинения, Изаак.
– Конечно, я мог бы без лишнего шума отправить тебя на гильотину.
– Если это неизбежно, то я бы предпочел, чтобы шума было как можно меньше. Никогда не любил выставлять себя напоказ.
– К несчастью, я в долгу перед тобой.
– Мой дорогой Изаак! Какие счеты могут быть между друзьями?
– Ты способен говорить серьезно?
– Если ты сможешь убедить меня, что знаешь человека, чье положение серьезнее моего, я буду безмерно удивлен.
Ле Шапелье нетерпеливо махнул рукой.
– Не притворяйся, будто ты и в самом деле полагаешь, что я не хочу тебе помочь.
– Я заметил в твоем поведении кое-какие намеки на желание помочь, за что очень тебе признателен. Но твоя власть не может не иметь кое-какие ограничения в государстве, где каждому оборванцу позволено диктовать свои условия министру.
– Однажды, Скарамуш, ты поплатишься головой за очередную остроумную реплику. Но пока тебе везет больше, чем ты себе представляешь. Возможно, даже больше, чем ты заслуживаешь, – и не только потому, что по воле случая тебя привели ко мне, а не на заседание комитета. Нынешнее положение дел требует, чтобы история Симона не получила огласки. Если ты со своими друзьями пытался спасти бывшую королеву, вы напрасно рисковали головами. Открою тебе один секрет. В Вене полным ходом идут переговоры о ее освобождении в обмен на выдачу Бернонвиля[231] и других депутатов, которые сейчас находятся в руках австрийцев. Если станет известно, что была предпринята попытка вызволить королеву, население может взбунтоваться и воспротивиться желательным политическим мерам. От байки о попытке проникнуть в Тампль мы могли бы просто отмахнуться. Но твой арест осложняет дело. Если ты предстанешь перед судом, может всплыть много неудобных подробностей.
– Я просто в отчаянье оттого, что подвернулся тебе так некстати.
Ле Шапелье пропустил эту реплику мимо ушей.
– С другой стороны, если я отпущу тебя, этот субъект, Симон, начнет мутить воду и заявит, что все мы куплены Питтом и Кобургом.
– Мой бедный Изаак! Ты оказался между Сциллой и Харибдой. Твои трудности вызывают у меня сочувствие, которое я собирался приберечь для себя.
– Дьявол тебя побери, Андре! – Ле Шапелье хлопнул ладонью по столу. – Может быть, ты прекратишь паясничать и скажешь, что я должен делать? – Он встал. – Тут все совсем непросто. В конце концов, я не комитет, и мне придется представить своим коллегам какой-то отчет. На каком основании я могу тебя отпустить? – Он подошел к Андре-Луи и положил руку ему на плечо. – Я сделаю что угодно, лишь бы спасти тебя. Но мне не хотелось бы взойти вместо тебя на эшафот.
– Мой дорогой Изаак! – На этот раз в тоне Андре-Луи не было насмешки.
– Не очень-то лестного ты обо мне мнения, если тебя это удивляет. Я еще не позабыл о случае в Кобленце.
– Параллели здесь неуместны. В Кобленце меня ни с кем не связывал долг и, следовательно, ничто не мешало мне помочь тебе. Ты же, к несчастью, лицо официальное, и едва ли служебный долг…
– Долг! Ха! – перебил его Ле Шапелье. – Мое чувство долга изрядно истончилось, Андре. Наша революция совершила причудливый зигзаг. Из тех, кто стоял у истоков, почти никого не осталось. Меня запросто могли смести вместе с жирондистами – последними сторонниками порядка.
Андре-Луи решил, что получил объяснение тому напряженному, затравленному взгляду, который так поразил его при виде Ле Шапелье. Его старый друг совершенно извелся, будучи во власти страхов и дурных предчувствий, иначе он никогда бы не позволил себе таких выражений.
Ле Шапелье убрал руку с плеча Андре-Луи и прошелся до стола и обратно. Его подбородок зарылся в шейный платок, на бледном лбу собрались задумчивые складки. Вдруг он резко остановился и спросил:
– Ты примешь назначение, если я его тебе предложу?
– Назначение?
– Может, оно и к лучшему, что в разговоре с этим Симоном ты назвал себя агентом Комитета общественной безопасности.
– Ты собираешься предложить мне должность агента? – В самом тоне вопроса уже содержался отказ.
– Ты возмущен? Почему? Разве ты уже не агент Бурбонов? Разве среди агентов не обычное дело – служить одновременно обеим сторонам? – презрительно поинтересовался Ле Шапелье. – Я мог бы объяснить комитету, что поручил тебе наблюдение за контрреволюционерами, считавшими тебя своим. Помощь, которую ты оказал мне в Кобленце, – безусловно, ценная услуга для революционной партии. Я немедленно доложил о ней комитету по возвращении в Париж, и теперь она послужит доказательством твоей лояльности. Мне с готовностью поверят, что твое присутствие здесь, твоя связь с известными контрреволюционерами – результат соглашения, которое мы заключили в Кобленце. Ты меня понимаешь?
– О, вполне. И благодарю тебя. – Андре-Луи насмешливо поклонился. – Но, по-моему, гильотина как-то чище.
– Вижу, что ты ничего не понял. Я не прошу тебя что-либо делать. Ты только подпишешь бумагу. Иначе я не смогу тебя отпустить.
Андре-Луи нахмурился.
– Но как же ты, Изаак? Что будет с тобой? Если ты поручишься за меня, а я не стану исполнять свои обязанности, если я воспользуюсь данными мне полномочиями, чтобы бежать? Что будет с тобой?
– Пусть это тебя не заботит.
– Нет, так не пойдет. Ты рискуешь собственной шеей.
Ле Шапелье медленно покачал головой и улыбнулся, не разжимая губ.
– Им некого будет призвать к ответу. Меня здесь не будет. – Он непроизвольно понизил голос: – В ближайшее время я отправляюсь в Англию с секретной миссией к Питту. Мы попытаемся отколоть Англию от коалиции. Это последняя достойная услуга, которую в наше время может оказать порядочный человек этой несчастной стране. Когда я выполню свою миссию – все равно, успешно или нет, – я вряд ли захочу вернуться. Потому что здесь, – добавил он с горечью, – честному человеку больше делать нечего. Это еще один секрет, Андре. Я открыл его тебе, чтобы ты ясно понимал, что́ я тебе предлагаю.
