о наступлении, которые ведут к такому кровопролитию. Между тем, один из казачьих офицеров, вольноопределяющийся Бунчук, чувствует то же, что и солдаты; поэтому он дезертирует и вступает в подпольную большевистскую организацию. Других же переполняет гнев против "холерных бацилл", большевиков, которые хотят отдать Россию германским врагам. Но на родине распространяются подавленность и пораженчество, и богатый купец в казачьей станице чувствует, как у него уходит земля из-под ног, так как он не может справиться с нечистой совестью, касающейся собственной эксплуататорской деятельности. Совершенно аналогичным образом ощущают себя офицеры, когда отряд переводится в Петроград для защиты правительства: солдаты-казаки отчуждаются от них, ибо они хоть и готовы втягиваться в дискуссии, но на "смертельно простые взгляды" солдат о необходимости заключить мир и наказать ответственных офицеры не в силах дать ответы. И, таким образом, победу одерживает не верховный главнокомандующий Корнилов, который требует беспощадного искоренения всех большевиков как смертоносных бациллоносителей, а бывший вольноопределяющийся Бунчук, снова всплывающий в упомянутом отряде в качестве агитатора и, со своей стороны, выдвигающий беспощадное требование: "Они нас или мы их… Пленных не брать… Таких (как капитан Калмыков) надо истреблять как паразитов." И затем, после того, как большевики захватили власть, фронт распадался и солдаты "грабили в пути и катились по своему отечеству подобно бурной неудержимой лавине", пристреливая собственных офицеров. Казачий отряд тоже возвращается в свою деревню и солдаты не подозревают, "что еще больший ужас и более ужасные события, чем они пережили на войне, подстерегали их на пороге их хат." Вскоре они зовут к себе зажиточных, но уважаемых казаков, стремящихся сделать Донскую область независимой от России, однако большевистские агитаторы тоже домогаются их душ. Бунчук сражается под Ростовом; ни одна из сторон не берет пленных. Наконец, атаман Каледин в отчаянии стреляется, и обоз из 5000 белых, среди которых бывший председатель парламента Родзянко, пытается пешим маршем достичь Кубани. "Россия идет на Голгофу… цвет России – думал Листницкий… Ту же ненависть и ту же безграничную ярость, что бушевали во мне, несет в себе каждый из этих 5000 обреченных на смерть." Но и другая сторона ощущает не меньшую ненависть и не менее ожесточенную ярость. Бунчук командует революционным трибуналом: "Почти каждый день на грузовиках за город отвозили приговоренных к смерти, приговоренные спешно копали могилы…" Бунчук часто бывает подавлен, но утешает себя следующей мыслью: "Прежде чем сажают цветы и деревья, надо убрать дерьмо". Но среди этого "дерьма" есть и много трудящихся, и простых казаков, так что избавиться от подавленности Бунчуку не удается. Наконец, его отряд красногвардейцев терпит тяжелое поражение в казачьей области, и они все гибнут, в том числе и Бунчук, и самый пламенный большевик среди его товарищей, поповский сын.
О гораздо более значительных боях и о куда более грандиозном походе обреченных на смерть людей рассказывает Эдвин Эрих Двингер в своем романе "Между белыми и красными" – о боях войск адмирала Колчака, к которым примкнули немецкие пленные офицеры, и об их победоносном продвижении чуть ли не до Волги, но и (по слухам, после измены чехов и союзников) об ужасающем отступлении через зимнюю Сибирь, стоившем жизни миллиону людей – офицеров, солдат, женщин, детей -по выражению автора, цвету русской буржуазии. Нет недостатка в подробных описаниях злодеяний обеих сторон: расстрелы без разбору всех подозреваемых, осуществляемые белыми, порка комиссаров до смерти, выбор пленных, – но также и кастрации и "пытки крысами", проводимые другой стороной. Здесь тоже формулируется простое мировоззрение, с помощью которого белые оправдывают самих себя: борьба с "азиатским хаосом", самоутверждение против "Молоха", "рыцарский крестовый поход в защиту западной культуры". Но больше бросается в глаза, что большевики изображены подобно верующим, которые стремятся способствовать тому, чтобы "земля породила новое время", и с пылкой убежденностью поют: "Мир изменился до основания. Рабы взяли власть." На этом фоне многих белых офицеров охватывает глубокое отчаяние: "И вот так мы должны победить? И победить людей, провозглашающих идеалы?" – "Разве они совсем уж неправы, эти красные?" – "Мы извращенцы и вырожденцы, прогнившие телом и душой… Так долой же нас!" Итак, кажется, что поиски собственной идеи превращаются всего лишь в некий постулат, в вопль отчаяния. Что утверждается бесспорнее всего, так это тяга простых немецких солдат назад в отечество, на родину, к порядку, при котором русский фанатизм и русские ужасы будут очень далеко и таковыми останутся навсегда.
Как своего рода малую Германию, Зигфрид фон Фегезак описывает мир балтийских и особенно лифляндских немцев – как уменьшенную копию старой Германии. Для него тоже башни Риги – это "предупреждающие знаки и стражи немецкой культуры на дальнем Востоке". Этот мир он изображает с симпатией и любовью: столь же близкая к природе, сколь и культурная жизнь немецких дворян в их крупных поместьях, по большей части дружелюбное общение между родственниками, вассальная верность по отношению к царю, несмотря на все попытки русификации со стороны властей, душевное взаимопонимание латышских слуг и арендаторов с немецкими "барами" и "барынями", ибо – как говорит одна из служанок – "земля принадлежит только господам, как небо – Господу. Так уж устроено." Но автор описывает также и в первую очередь потрясение всего, что до сих пор казалось само собой разумеющимся: ропот и возмущение городских рабочих в революцию 1905 года, после того, как еще в начале войны с Японией икона Казанской Богоматери, покровительницы империи, была провезена в специальном поезде через всю Россию и повсюду приветствовалась коленопреклоненным народом; бесстыдство народа и, наконец, сожжение многочисленных усадеб и уничтожение как раз самых популярных представителей небольшой прослойки латвийской интеллигенции, ощущавшей свою принадлежность к немецкой культуре.
А в реакции на это у молодого поколения немцев развивалась новая мораль, отвечавшая решительным контртеррором на террор и стремившаяся заменить латышских батраков волынскими немцами, – на что "барыня" из старшего поколения лишь решительнее придерживается старых христианских максим: "Если ваша новая мораль действительно отменит у нас то положение, при котором у латышей одно право, а у немцев -другое, то мы здесь отыграли свою роль. Ведь право остается правом, а несправедливость – несправедливостью". Но у других, более молодых немцев растет сомнение по поводу собственной жизненной формы и смысла жизни, о которой говорится: "Охотились, ездили верхом, ловили раков и каждый вечер как следует напивались", и поэтому возглас одного из молодых графов: "Как я ненавижу это прошлое!" уже не представляет собой нечто изолированное.
А затем начинается война и разражается революция, немецкие войска осаждают Ригу до тех пор, пока после известия о революции в Германии
