Эн на секунду замер, потом тихо произнес что-то на минанг.
Джала побагровел, размахнулся и влепил мальчику оплеуху такой силы, что очки соскочили с носа Эна и запрыгали по палубе.
— Извинись, — потребовал Джала.
Зажмурив глаза, Эн упал на одно колено, всхлипнул. Встал, отошел за очками, снова насадил их на нос. После этого с очень серьезным видом подошел к Джале.
— Нет, — сказал он тихо. — Ты извинись.
Джала ахнул, выругался, замахнулся. Эн сжался.
Я перехватил руку Джалы.
Джала удивленно повернулся ко мне:
— В чем дело?
Он попытался выдернуть руку, но я ее не выпустил.
— Не надо, — сказал я.
— В чем дело? — возмутился Джала. — Я делаю, что хочу.
— Отлично, — согласился я. — Только не надо больше драться.
Джала задохнулся от возмущения:
— И это… И это после всего, что я для вас сделал…
Он снова глянул на меня. Не знаю, что он увидел в моем лице, не понимаю, что я сам ощущал в этот момент. Но что-то смутило Джалу. Рука его обмякла, сам он как-то расслабился.
— Стебанутые америкосы, забодай тебя ишак, — пробормотал он, повернулся к небольшой толпе детей и матросов и обиженным тоном объявил: — Пойду на камбуз. Хоть там найду покой и должное уважение.
И он двинулся прочь.
Эн все еще глазел на меня с разинутым ртом.
— Извини, — сказал я ему. Он молча кивнул.
— Мяч теперь уж не вернешь, — добавил я.
Эн потрогал щеку, по которой его ударил Джала.
— Да ладно, — пробормотал он.
Позже, после ужина с командой, через несколько часов после перехода, я рассказал Диане об инциденте.
— Я сделал это как-то автоматически. Казалось, совершенно естественно. Можно сказать, рефлекторно. Наверно, это атрибут Четвертого.
— Вполне возможно. Защита жертвы, особенно ребенка. Мгновенно, без колебаний, без размышлений. Я чувствовала нечто продобное в себе. Вероятно, марсиане закодировали это в перестройку нервной системы. Если они вообще способны манипулировать чувствами, то почему бы и нет… Если бы с нами был Ван Нго Вен, он мог бы объяснить, так? Или Джейсон. Ты действовал, не чувствуя принуждения?
— Нет, совершенно естественно.
— Не стесняясь, не раздумывая?
— Нет-нет. Ощущая правоту.
— Но до перехода в Четвертый ты бы так не поступил.
— Может быть, и поступил бы так же. Или захотел бы так поступить. Но, возможно, пока бы раздумывал и взвешивал, время бы ушло.
— В общем, ты не сожалеешь.
Нет, я не сожалел. Просто удивлялся. Это ведь был не только я, но и марсианин во мне. Так сказала Диана, и я ей поверил. Но к этому следовало привыкнуть. Как и при любом другом переходе — от детства к юношеству, от юношества к зрелости — открывались новые возможности, приходилось принимать новые условности, испытывать новые ощущения и сомнения.
И снова я сам себе чужак.
* * *
Я почти закончил сборы, когда Кэрол, уже немного навеселе, сошла вниз, держа в руке коробку из-под обуви.
Коробку с надписью «Школа».
— Возьми с собой. Твоей матушки.
— Если она для вас что-то значит, Кэрол, оставьте ее у себя.
— Спасибо, но я уже изъяла, что хотела. Я открыл коробку.
— Письма.
Из коробки исчезли анонимные письма, адресованные моей матери.
— Точно. Ты их читал?
— Нельзя сказать, что читал, но понял, что любовные письма.
— Бог мой, Тайлер, что за сю-сю-сю… Любо-овные… Я их представляю себе как восторженную дань… Ну там, что-то возвышенное, в таком вот духе.
Они совершенно целомудренны, если вникнуть. Без подписи. Белинда получала их, когда мы учились в университете. Она встречалась с твоим отцом и, конечно, не могла их ему показать. Он ей сам письма писал. Вот она и делилась со мной.
— Она так и не узнала, кто их автор?
— Так и не узнала.
— А ведь, наверное, хотела узнать.
— Еще бы. Но они с Маркусом уже обручились. С Маркусом она познакомилась, когда он и И-Ди запускали свой первый бизнес, конструировали и производили первые высотные воздушные шары, стратостаты. Маркус называл это «технологией синего неба». Не без идеализма, конечно, с сумасшедшинкой парень, твой родитель. Белинда называла Маркуса и И-Ди «братьями Цеппелинами». Ну, мы с Белиндой стали «сестрички-цеппелинки». Я тогда и начала флиртовать с И-Ди. И вся моя затея, и позднейший брак с И-Ди — лишь попытки удержать твою матушку в пределах досягаемости как мою ближайшую подругу.
— Письма…
— Интересно, что она их не выкинула, правда? Я потом спросила, почему. И она ответила: «Потому что они такие искренние…» Так она выразила свое уважение тому, кто их написал. Последнее пришло за неделю до ее свадьбы. И все. А через год я вышла замуж за И-Ди. Мы и впоследствии тесно дружили семьями, она тебе говорила? В отпуск ездили вместе, в кино ходили, в кабачки. Белинда ко мне в больницу бегала, когда я рожала двойню, а я к ней, встретила ее дома, когда она вернулась с тобой. И тут Маркус… Да… Чудесный парень был. Юмора в нем, причем не злого, теплого… Кроме него, никто на свете не мог заставить И-Ди засмеяться. Только вот рисковать любил. И вот пожалуйста. Мало того что Белинда от горя чуть с ума не сошла, так он ее еще и голой оставил. Просадил все сбережения, а за дом надо было платить. Так что, когда И-Ди переселился на восток, и мы купили это имение, вполне естественным казалось пригласить ее сюда.
— Экономкой, — добавил я.
— Экономка — это идея И-Ди. Я хотела лишь, чтобы Белинда была рядом. Мой брак не был таким гармоничным, как ее. Между мной и И-Ди с самого начала начались трения. Белинда оставалась моим единственным другом. Наперсницей, можно сказать. Почти. — Кэрол улыбнулась. — Да, почти.
— И поэтому вы хотите сохранить эти письма, как часть вашей общей жизни.
Она улыбнулась мне, как малому придурку.
— Ох, Тайлер, и тугодум же ты… Это мои письма.
Я их писала. Ну, чего остолбенел? Твоя мать насквозь гетеросексуальна, таких цельных женщин я на своем веку не встречала. Мне не повезло с ней. Моя любовь была совершенно безнадежной, но я ничего не могла с ней поделать. Больше того, я даже вышла замуж за мужчину, который мне не нравился, только чтобы остаться с нею рядом. И за все эти долгие годы я ни разу ни словом себя не выдала. Только в этих письмах. Мне приятно было, что она их не выкинула, хотя какое-то время это казалось даже и небезопасным. Взрывчатый материал, некоторым образом, да… хранящиеся на открытом месте свидетельства моей глупости. Когда Белинда умерла, я немножко запаниковала. Попыталась спрятать коробку. Хотела сжечь письма, но не смогла себя заставить. А после развода мне уже нечего было бояться, я взяла их себе. Ведь это мои письма, Тайлер. Они всегда оставались моими.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
