лбом и с тусклым фонарем в руке.
От души поблагодарив добрую елку за доставленное редкостное удовольствие, я с наслаждением протянула в постели усталые ноги.
Елка исчезла. Сухой шорох игл и звон подвесок замер в отдалении.
— С Новым годом! С новым счастьем! — сказала Беатриче, улыбаясь мне со стены.
А у постели моей стояла прекрасная стройная женщина в бледно-зеленой одежде, с длинными распущенными волосами и, подавая мне обвитый водяными лилиями жезл, говорила: «Я передаю тебе мою власть. Будь феей, доброй феей сказок!»
* * *
Таков оказался сон в моей передаче. На самом же деле он, конечно, был бессвязен, сбивчив и туманен, как все сны. Войдя, что называется, во вкус своей фантазии, не довольствуясь одним только повествованием, я старалась, кроме того, наглядно, в лицах изобразить весь свой сон, и я не могла спокойно сидеть на месте: то вскакивала, то садилась, то бегала по комнате, кружилась, танцевала…
Всеобщий смех, мамино восхищение мною и даже усердная жестикуляция Миши, в карикатурном виде повторявшего мою собственную жестикуляцию, все только сильнее воодушевляло меня. Надо же было дать им всем понять о том, как танцевали деревья, и как танцевала я мазурку с Новым годом; как ожил и заговорил чугунный Державин; как старый год уморительно повесил нос, сидя на поляне, и как я пересмеивалась с кавалергардами…
Я представила и элегантный поклон Гюбнера, когда мы чокались с ним ледяными бокалами; энергично помахивая линейкой, изобразила, как он дирижировал оркестром; представила, с каким свирепым вдохновением кедр предлагал: avançons! И все, не разбирая препятствий, неслись вперед; как он восклицал: avançons![899] И так же стремительно, не разбирая ни сугробов, ни ям, ни льда, мы неслись назад.
Наконец, с пафосом представив, как добрая сказочная фея передает мне свой волшебный жезл, я падаю в кресло с измученным видом актрисы, только что исполнившей трудную сложную роль перед многочисленной публикой.
Несмотря на усталость, я в упоении: во-первых, мне нравится воображать, будто я актриса; во-вторых, мне уж кажется, что все рассказанное мною не только не преувеличенный моим изобретательным воображением сон, но даже совсем не сон, а быль, и что действительно добрая фея сказок передала мне свою власть.
Бис! — шумно аплодируют братья, вызывая меня, и у Павла выскакивает толстая жила на лбу, что бывает с ним только тогда, когда ему уж чересчур смешно.
Я вскакиваю и раскланиваюсь, перенимая манеры оперной дивы, которую мы слышали недавно в «Гугенотах» в роли Валентины. Как она победоносно стреляет с концертной эстрады своими бойкими глазами в губернатора и в городского голову, так же и я победоносно стреляю глазами в папу и братьев, кокетливо порхаю и приседаю; и как она игриво и резво убегает с эстрады, так и я, подбирая воображаемый шлейф воображаемого, убранного гирляндами роз, платья, игриво и резво убегаю в другую комнату.
— Ах, ты дрянь этакая! — снисходительно ворчит папа, снимая очки, чтобы вытереть проступившие от смеха слезы.
Мама от души хохочет. Громкий звонок прерывает представление.
— Визитеры! — во все горло кричит Миша и, сделав ужасное, дикое лицо, с высунутым языком, улетучивается из столовой.
Я переглядываюсь с Катей. Уж не Serge ли с Бергмалером?! И опрометью кидаюсь в свою комнату, чтобы успеть посмотреться в зеркало, прежде чем Serge увидит меня…
Мама посоветовала мне озаглавить мой сон «Встречей Нового года» и представить Виктору Николаевичу.
— Вот тебе и сочинение готово!
Я с восторгом ухватилась за эту мысль. Почему, в самом деле, не сделать так?
Не все ли равно Виктору Николаевичу, наяву или во сне встретила я Новый год! И не все ли равно ему, что тут действительно приснилось мне, что создала моя фантазия, может быть, под влиянием неотвязной заботы о заданной теме. Приснилось ли мне самой, приснилось ли моему воображению, все равно это был сон…
Да, только сон…
Но и детство, и то счастливое время, когда я была шалуньей-гимназисткой; когда все люди казались мне добрыми и хорошими; когда я воображала, что в жизни гораздо больше веселого и интересного, чем печального и скучного; когда в голове и в сердце кипели благие порывы и все казалось исполнимым — то счастливое время, когда у меня еще живы были мои милые, незабвенные отец и мать, и мысль о разлуке с ними казалась мне чем-то невозможным; одним словом, то счастливое время, когда жизнь представлялась мне чудною сказкою, и я мечтала быть доброю сказочною феей, — ведь и это все, может быть, тоже был сон?!
Да, пожалуй, и это был сон, так быстро промелькнувший, так незаметно рассеявшийся…
Счастливы те дети, счастливы те гимназистки, которым даны «золотые грезы», которые «не знают в дни своей весны, что такое слезы»…
Они не сознают, что переживают прекрасный сон и что придет время, когда они проснутся, когда они вспомнят об этом сне со вздохом, пожалеют о том, что ни один новый наступающий год не вернет его; что наяву он не может, никак не может повториться, разве только присниться, и пожалеют тех детей, тех гимназисток, у которых нет нежно любящих их отцов и матерей, нет грез и нет весны…
В. Евстафиева
Ваня[900]
Уткнувшись своим хорошеньким розовым личиком в подушку дивана, Милочка горько плакала. Судьба так жестоко и неожиданно послала ей первое тяжелое разочарование. Она с таким нетерпением ожидала того дня, когда ей исполнится шестнадцать лет, когда она из девочки превратится во взрослую барышню, оденет длинное кисейное, «в мушки», платье и поедет на свой первый бал. Она так мечтала об этом платье. И вдруг… мать объявила ей сегодня, что платья не будет и что о бале и думать нечего, что средств на это нет.
Эти ужасные слова как громом поразили ее. Милочка к этому совсем не была подготовлена. Она так избалована, так привыкла к роскоши, которая ее окружала еще так недавно. В ее хорошенькой головке никак не могла вместиться мысль, что со смертью отца иссяк источник этой роскоши, что полтора года, прошедшие со дня его кончины, совершенно разрушили ее материальное благополучие и создали ей новую, полную горя и лишений жизнь, о которой она не имела ни малейшего представления. Она приехала из института домой на рождественские праздники с заветною мечтой о первом бале, и вот эту мечту пришлось теперь хоронить. Это было ужасно.
В доме шли приготовления к сочельнику; но Милочка, вся поглощенная своим горем, ничего не замечала. Порою она поднимала от подушки
