Читаем без скачивания Сумерки над Джексонвиллем. Лесной мрак - Брижит Обер

Дежурный полицейский покашливает. Тони прерывает свой рассказ, затем продолжает:

— Нередко мне приходилось видеть синяки на теле девочки; Элен в таких случаях говорила, что ребенок упал. А потом в один прекрасный день я пришел домой и увидел, что Элен пьет виски, а малышка кричит не своим голосом. Элен ничего не делала для того, чтобы успокоить ее — она просто смотрела на девочку, и вид у нее при этом был какой–то странный, как бы отсутствующий. Я подошел к ребенку и увидел, что в кожу малышки воткнута булавка, которой обычно скалывают пеленки. Элен повернулась ко мне и совершенно спокойно на меня посмотрела. «Ей больно», — вот и все, что она тогда сказала. Дрожащими руками я вытащил булавку, успокоил девочку, а потом — в полной ярости — вновь повернулся к Элен. Она принялась упрекать меня в том, что я из всякой ерунды делаю настоящую драму, обозвала меня истеричным пьянчужкой. Я никак не мог прийти в себя от изумления. Она спокойно смотрела, как ребенок мучается, а теперь меня же обвиняет в полной безответственности! Я не сумел удержаться от гнева: взял ее за плечи и встряхнул как следует; Элен начала меня оскорблять — целый поток грязных ругательств; она была вне себя. Мы подрались. В тот вечер я сломал ей руку. Потом она говорила мне, что сама не понимает, отчего вдруг на нее такое нашло — настоящий приступ безумия; а еще сказала, что после смерти Макса у нее иногда случаются помутнения сознания. Но ничего подобного она больше не делала — ни разу.

— Что еще за Макс?

Да, действительно: кто такой этот Макс?

— Ее сын. Ей было семнадцать, когда она его родила.

— Сын? Но ни о каком сыне и речи никогда не было!

— Разумеется: он ведь умер.

— Ну–ка поподробнее, а то я ничего не понимаю.

— Хорошо; тогда я расскажу вам все с самого начала. Когда мы с Элен познакомились — это было в 1986 году, — я проходил курс дезинтоксикации, а она только начинала приходить в себя после третьей попытки самоубийства. Мы вместе проходили лечение — сеансы групповой терапии; там я и узнал, что в семнадцать лет она неизвестно от кого родила ребенка, а два года назад он умер. Мальчику было тогда, наверное, лет восемь. Насколько я понял, он погиб в результате несчастного случая. Было заметно, что она никак не может справиться с постигшим ее горем. Она считала, что этот ребенок непременно бы все изменил в ее жизни: с ним она забыла бы все то зло, что довелось ей испытать в детстве. Но он умер.

— Просто невероятно! Эта информация не фигурирует ни в одном из досье! — возмущается Гассен.

— Наверное, вы просто не попросили у Элен ее семейную книжку?[20]

— Странно! Мы, представьте себе, внимательнейшим образом изучили все подробности жизни лиц, так или иначе имеющих отношение к убийствам.

— Тогда я вижу лишь одно возможное решение проблемы: ребенок не был зарегистрирован.

— Но каким образом такое возможно?..

— Она запросто могла родить его сама, без всякой посторонней помощи и постоянно держать при себе — так он принадлежал только ей одной. Это вполне в ее характере.

— А как же школа и все прочее?

И тут меня озаряет: если Элен родила в семнадцать лет и по каким–то соображениям не хотела, чтобы люди узнали об этом, ей оставалось лишь уговорить мать зарегистрировать ребенка как своего собственного… Ну конечно! Очевидно, ни одному из моих блистательных «собеседников» — мужчин такое и в голову прийти не может. Гассен принимается поспешно нажимать на кнопки радиотелефона.

— Привет, это я. Запроси в архиве досье Сиккарди… Да, именно. Внимательно просмотри его и отыщи там что–нибудь по поводу Макса Сиккарди. Если ничего не найдешь, позвони в Марсель, срочно… Да, и как только что–то будет, сразу же перезвони мне.

Инспектор раздраженно захлопывает радиотелефон.

— Так на чем мы с вами остановились?

— На том, как я познакомился с Элен. Мы быстро прониклись симпатией друг к другу. Оба мы были несчастны, оба имели за плечами тяжелое детство, поэтому каждый из нас воспринимал другого как очень близкого ему человека; потом Элен забеременела; она не хотела ребенка, но я настоял, чтобы она сохранила его: думал, что так будет лучше, что новый маленький человечек способен заменить в ее душе другого… Господи, если бы я мог предвидеть, как все обернется, если бы хоть тень догадки мелькнула тогда у меня в голове…

Гассен нервно покашливает.

— Продолжайте.

— Ну, родилась Виржини, и все у нас было почти хорошо — до того момента, пока Элен не познакомилась с Полем. Он в то время работал в Марселе.

— Что — он тоже?

— Клянусь вам: я тут нисколько не виноват. Жена Поля умерла от рака, и он один воспитывал двухлетнего сынишку, Рено. С Элен они познакомились в банке — он тогда служил простым кассиром.

Совсем молоденький, элегантный Поль влюбляется в юную, всегда печальную женщину, пытавшуюся покончить жизнь самоубийством… И надеется на то, что она поможет ему вырастить сына… Если бы он только знал…

— И что же за этим последовало?

— А вы как думаете? Элен сразу же — и не на шутку — им увлеклась. Нормальный, уравновешенный, серьезный мужчина. Она явно испытала удовольствие, сообщив мне, что они стали любовниками. Однако почему–то никак не могла принять окончательное решение, выбрав из нас двоих кого–то одного. Так наша совместная жизнь продолжалась — почти по–прежнему; почти — потому что я начал страшно напиваться: не мог я вынести того, что Элен спит с Полем и ведет себя подчас так, что жуть берет. Но я был без ума от нее!.. Для меня она стала чем–то вроде наркотика: она постоянно возвращала меня в прошлое — в привычную боль минувших лет.

Говорит он очень быстро и отрывисто — словно в голове у него теснится столько воспоминаний и образов, что на все не хватает слов.

— Она рассказала мне все свои секреты о полученных в детстве синяках и побоях; о том, каково это — ощущать себя почти вещью, с которой может случиться все что угодно, причем в любой момент: когда спишь, когда ешь — когда угодно на тебя может обрушиться внезапный удар — кулаком, ремнем; тебя могут отстегать, порезать, запереть в стенном шкафу наедине с твоим страхом, голодом и прямо под себя справленной малой нуждой… Вам приходилось когда–нибудь голодать много дней подряд?

— К сожалению, нет, — отвечает Гассен. — Так что же было дальше?

— Когда мной вплотную занялись фараоны, она меня бросила; я умолял ее мне помочь, сказал, что люблю ее — до нее у меня вообще никого не было в этой жизни; но она заявила, что между нами все кончено, что она меня больше не любит…

Вдохнув побольше воздуха, Тони продолжает:

— Она согласилась выйти замуж за Поля, тот удочерил Виржини, и они уехали: Поля перевели по работе куда–то в другое место. В своей, обитой со всех сторон мягкой тканью, палате я много размышлял обо всем этом. Глупо, наверное: я думал о том, что Элен способна плохо обращаться с Виржини, причинить ей боль, но мне и в голову никогда прийти не могло, что убить того ребенка в нашем квартале могла она. Когда меня стали иногда отпускать, я принялся разыскивать их, и мне это удалось, причем самым примитивным способом — с помощью телефонного справочника. Правда, сначала мне пришлось просмотреть телефонные справочники всех департаментов. Но я их нашел. А дальше все оказалось проще простого. Приехал сюда, нанялся на работу в одну из строительных бригад Стефана Мигуэна и вскоре узнал, что он с ней довольно близко знаком. Это было нечто — жить вот так, совсем рядом с ними… Иногда я видел Виржини в парке — с Полем Фанстаном. Она называла его папой… Нет, я вовсе не собирался вмешиваться в их жизнь — мне хотелось только видеть их время от времени. Это давало мне как бы иллюзию семьи. А на самом деле я, наверное, чувствовал себя страшно несчастным. И жутко ревновал.

Я хорошо представляю себе длинную печальную фигуру среди деревьев — он смотрит, как Виржини смеется, гуляя с другим мужчиной, которого считает своим отцом. Несчастный беглец, которому некуда больше податься, жадно глотающий случайно оброненные крошки чужого счастья…

— А потом я узнал, что Рено, сын Поля, убит. Попробуйте представить себе, до какой степени меня ошеломило это известие! Более того: выяснилось, что он был не первым ребенком, задушенным в здешних местах, — причем началось это как раз с того времени, когда меня стали отпускать из лечебницы! У меня возникает ощущение, будто я вновь погружаюсь в уже забытый кошмар. Но на сей раз я был абсолютно уверен в том, что не совершал этих преступлений! Или я действительно — настоящий стопроцентный сумасшедший, не способный отдавать себе отчет в своих действиях? Чтобы избавиться от терзавших меня вопросов, необходимо было выяснить правду.

Мимо нас, позвякивая, проезжает какая–то тележка; в зале гулким эхом отдаются чьи–то печальные голоса, с едва слышным шипением отворяются двери лифта. Тони продолжает: