Я считал, что настала пора исследовать горы и собрать ботаническую коллекцию, и потому кликнул клич, приглашая своих спутников стяжать бессмертную славу восхождением на знаменитые издревле Лунные горы. Сам я поправился настолько, что мог теперь пройти пешком метров двести, но не более. Джефсон сказал, что лихорадка, к сожалению, совсем убила в нем геройский дух. Капитан Нельсон, извиняясь, осведомился: "Точно ли необходимо залезать на такие непомерно высокие горы и есть ли в этом какая-нибудь практическая польза?" — а потом, посмотрев на них очень торжественно и серьезно, прибавил: "Нет, покорно благодарю".
Доктор Пэрк справедливо находил, что его место при больных, а бедняга Бонни так изнурен лихорадкой, что от него остались только кости да кожа. Капитан Казати печально качал головой, как бы желая сказать: "Вы посмотрите на меня, куда я гожусь". Но паша считал это вопросом чести: не он ли сто раз выражал восхищение при одной мысли о восхождении на эти горы? И вот настал критический момент в жизни экспедиции. Стэрс, искоса взглянув на угрюмые, неизведанные высоты, молвил: "Что ж, попробую слетать". Оставалось снабдить его советами, инструментами, проверить анероиды по образцовому экземпляру, бывшему со мной в лагере, дать ему людей и внушить им быть как можно осторожнее, беречься простуды, не стоять на ветру после трудного подъема и проч.
Вечер был очень приятный. Лагерь расположился на высоте 1175 м над уровнем моря, и во всю ночь из ущелья Рами-люлю дул прохладный ветерок. На утро Стэрс выступил и паша с ним вместе. Но увы! Поднявшись метров на триста, паша спасовал и вернулся в лагерь, а Стэрс пошел выше. Вот его донесение об этой экскурсии:
"Лагерь экспедиции, 8 июля 1889 г.
Сэр!
Рано утром 6 июня в сопровождении сорока занзибарцев мы вышли из лагеря экспедиции, направились к подножью гор, перешли через речку и начали восхождение на горы.
При мне было два анероида, предварительно выверенных по образцовому экземпляру анероида, оставшегося в лагере под непосредственным вашим наблюдением, и один термометр.
Первый подъем на 250 м был довольно легок благодаря тропинке, которая вела к группе хижин на холмах. Хижины оказались круглого типа, столь обыкновенного в равнине, но с той разницей, что для их внутреннего устройства употребляется преимущественно бамбук. Пища туземцев состоит из маиса, бананов и корней колоказии. По мере удаления от хижин, мы вскоре вышли из пределов травянистой растительности, и вместо частой высокой травы пошли низкие кустарники вперемежку с папоротниками и терновниками, что очень затрудняло путь.
В половине девятого часа утра пришли в другую деревню того же типа и убедились, что жители покинули ее за несколько дней перед тем. Барометры показывали 598, 93 мм и 580, 4 мм; термометр 23, 88 °C. Со всех сторон росли драцены, а местами поодиночке древовидные папоротники и пальмы, между тем как во всех возможных направлениях к растительности припутывались массы длинных папоротников. По вершинам холмов и на ближайших выступах гор стали появляться туземцы, пытавшиеся пугнуть нас и отогнать обратно в равнину; для этого они кричали, вопили и трубили в рога. Однако мы, не меняя шага, продолжали подвигаться в гору; тогда они ушли и больше нас не тревожили.
Вследствие густого тумана отсюда вовсе не видно было ни леса, расстилавшегося в равнине далеко внизу у наших ног, ни холмов и высот к западу и северо-западу.
В половине одиннадцатого часа после очень крутого подъема достигли самого верхнего из туземных селений; здесь возделывались бобы и колоказия, но бананов уже не было. Барометр показывал 567, 94 мм, термометр 28, 88 °C. За селением по гребню горы шла чуть заметная тропа к лесу; по ней мы и направились, но местами было так круто, что приходилось вползать на четвереньках.
К 11 часам дошли до леса, оказавшегося бамбуковым; вначале он довольно редок, но чем выше мы поднимались, тем он становился гуще. Тут мы заметили внезапную и очень резкую перемену в окружающем воздухе: он стал гораздо свежее, чище и прохладнее, так что все мы почувствовали себя освеженными и пошли вперед бодрее и легче. Зайдя так далеко, занзибарцы вошли во вкус, и им уже захотелось залезть как можно выше. Они начали шутить и перекоряться, кто больше захватит и принесет вниз той "белой штуки", которая покрывает вершины. В 12 часов 40 минут мы вышли из бамбукового леса и уселись закусить на травянистой лужайке. Барометры показывали: 538, 48 и 519, 93 мм. Термометр — 21, 11 °C. Перед нами, постепенно подымаясь, возвышался пик метров на 350 выше того места, где мы отдыхали. Мы решились влезть на его вершину и, пройдя немного, вступили в чащу древовидного вереска. Некоторые кусты были почти в 6 м высотой, и так как приходилось шаг за шагом прорубаться через них, мы поневоле подвигались медленно, и притом для передовых это было очень утомительно.
В 3 часа 15 минут остановились передохнуть среди вереска. Там и сям еще попадались заросли низкорослого бамбука; почти у каждого экземпляра его ствол был пронизан отверстиями, которые просверлены какими-то насекомыми и делают растение совершенно негодным к обычному употреблению. Под ногами у нас расстилался толстый ковер из губчатого влажного мха, а на вересковых кустах все ветви густо обросли бородатыми лишайниками. Тут же мы нашли множество голубых фиалок и лишайников, и я набрал с этого места несколько экземпляров растений, чтобы паша мог их определить. Местность была пропитана холодной сыростью, так что, несмотря на усиленную ходьбу и постоянное движение, мы очень прозябли и постоянно ощущали окружавший нас холодный туман. Несомненно, что влажное состояние всех растений и постоянная сырость, делающая почву слегка скользкою под ногами, происходят именно от туманов, льнувших к вершинам гор.
В начале пятого часа пополудни мы стали лагерем среди высокого вереска. Вырубив самые большие кусты, устроили себе кое-какое пристанище, набрали топлива и расположились на ночлег. Впрочем, топливо оказалось скверным: дерево было так сыро, что не хотело гореть. По этой причине едва одетые занзибарцы страшно прозябли, хотя мы находились еще только на высоте 2584 м. Термометр показывал 15, 5 °C. Из лагеря видны были передовые заостренные вершины, и я только тут начал опасаться, что нам не удастся достигнуть снеговой линии. Прямо перед нами, как раз на пути к снежной вершине, зияли три глубокие ложбины; на дне двух из них рос частый кустарник. Предстояло не только перейти через эти ложбины, но опять прорубаться сквозь чащу. Следовательно, вопрос о том, можем ли мы достигнуть вершины, сводился к вопросу о времени. Я решился утром отправиться дальше, обстоятельно исследовать предстоящие нам препятствия и в том случае, если возможно их скоро преодолеть, постараться пройти как можно выше.
