Ответ на вопрос, в какой момент и кем именно карабин был приведен в состояние боевой готовности, получен судом еще 6 мая. Об этом сообщил суду Шемберг, что он привел карабин в боевое состояние практически сразу же после получения им оружия от Стахурского.
Оценивать показания свидетеля Петракова на допросе в суде от 30 мая достаточно сложно в силу их явной противоречивости. Тем более что Петраков не отказался от своих ранее данных показаний. А ведь эти показания взаимно исключают друг друга! И оценить, какое из них истинное, а какое ложное, практически невозможно. С учетом всех обстоятельств, связанных с допросом Петракова от 30 мая и его личных отношений с Мироновым, другом с детских лет, я убежден в том, что Петраков, вопреки своему гражданскому долгу, дал частично неправдивые показания в интересах стороны обвинения. Тем более что никто из свидетелей эти показания Петракова не подтвердил.
Есть и другие важные факты, о которых рассказал Петраков и которые противоречат не только показаниям других свидетелей, но и объективным данным, установленным по делу. К таким фактам относятся следующие: расстояние, с которого Шембергом был произведен выстрел на поражение; направление ствола карабина в момент выстрела; действия Магамедова в отношении Миронова и их взаимное расположение в тот момент, когда Магамедов пытался остановить бегущего Миронова; вывода Петракова относительного того, по какой причине Миронов в момент второго выстрела оказался в положении «согнувшись».
В обвинительном заключении его автор особым шрифтом выделил свою собственную оценку показаний Петракова и Стахурского. В этой части обвинительного заключения указывается следующее: «Частичное изменение Стахурским и Петраковым показаний в ходе очных ставок объясняется их служебной зависимостью от Шемберга и Шуваровой, которая является руководителем охранного агентства «Медведь», где работают Петраков и Стахурский». Однако данная оценка является голословной, поскольку не подтверждается какими-либо доказательствами. Одной лишь служебной зависимости для подобного вывода явно недостаточно. Петраков и Стахурский перед их допросами предупреждались об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, при этом нужно доказать, что их служебная зависимость от Шемберга и Шуваровой были для них более важной, чем возможность привлечения их к уголовной ответственности за лжесвидетельство по уголовному делу. Таких доказательств в деле нет и не было. Кроме того, 4 марта 2005 г. во время допроса в суде Петраков уже около пяти месяцев не являлся сотрудником ОА «Медведь», так как уволился оттуда по собственному желанию еще 16 ноября 2004 г., поэтому был совершенно свободным от Шемберга и Шуваровой при даче этих показаний. С учетом перечисленных доводов считаю, что противоречивых показаний свидетеля Петракова недостаточно для вывода о том, что именно окрик Шемберга явился поводом для нападения на него Миронова.
Ссылаясь на показания свидетеля Петракова, органы предварительного расследования одновременно с этим критически отнеслись к его показаниям, поскольку в постановлении о привлечении Шемберга в качестве обвиняемого от 16 ноября 2004 г. нет ссылки ни на оскорбление Миронова нецензурной бранью со стороны Шемберга, ни на то, что именно данное оскорбление спровоцировало дальнейшие действия Миронова. При таких обстоятельствах указания в приговоре на то, что Шемберг своим поведением спровоцировал нападение на него Миронова, будет нарушением права Шемберга на защиту, поскольку это фактически выход суда за пределы предъявленного Шембергу обвинения, что является грубым нарушением закона.
В судебном заседании возникал вопрос, как и с какой целью Шемберг оказался на внешней стороне забора, хотя, я уверен, данный вопрос не имеет принципиального значения для правильного решения дела; тем не менее ответ на данный вопрос в судебном заседании получен исчерпывающий. По показаниям Шемберга, после того, как охранники оттащили Миронова от его машины, он через проем в воротах вышел наружу и остановился метрах в двух-трех от забора. С этого места ему было удобнее наблюдать за действиями Миронова. Кроме того, при таком положении у него была возможность избежать физического столкновения с Мироновым в том случае, если бы Миронов вновь попытался проникнуть на территорию подстанции через проем в разбитом стекле. Мне представляется более важным ответить на вопрос не о том, как и почему Шемберг оказался на внешней стороне ограждения, а с какой целью Миронов устремился к Шембергу.
Все предшествующее поведение Миронова свидетельствует о том, что утром 7 сентября он прибыл на подстанцию «Итатская» с единственной целью - для физической расправы над Шембергом. Он угрожал ему убийством и при этом заявлял, что угрозу убийством никто не докажет; он предпринимал многочисленные попытки к тому, чтобы, по его выражению, «достать» Шемберга; он в течение 30-40 минут держал в постоянном напряжении не только Шемберга, но и других охранников, мешая им всем исполнять свои служебные обязанности; он неоднократно усыплял бдительность охранников, а затем вероломно и упорно продолжал свою линию поведения, стремясь путем физического насилия отомстить Шембергу, по вине которого, как считал Миронов, его освободили от обязанностей генерального директора охранного агентства.
По данным судебного следствия у меня сложилось впечатление о Миронове как о человеке, личное желание которого было законом для окружавших его людей. Ничем другим невозможно объяснить его поведение во время событий 7 сентября. Шемберг ничего не был должен Миронову и не имел к нему никаких претензий. Напротив, это у Миронова были претензии к Шембергу, и, как установлено в суде, эти претензии были неправомерными и выполнению не подлежали. Об этом Миронов, по образованию юрист, очень хорошо знал и не случайно 7 сентября он упрекал Шемберга только в том, что тот «перекрыл ему кислород». Каких-либо иных требований Миронов не предъявлял и не предлагал что-либо исправить.
Уважаемый суд! Наиболее важными фактами в деле Шемберга являются те, которые имели место на самом последнем этапе события и привели к гибели Миронова. Из тих документов, на которые я уже ссылался, усматривается, что после того, как Шемберг якобы окликнул Миронова, последний побежал к нему, а Шемберг, реализуя свой умысел на причинение смерти Миронову, произвел выстрел ему в грудь из служебного карабина. Эта версия органов предварительного следствия не выдерживает никакой критики, поскольку она субъективна от начала и до конца, так как игнорирует те объективные обстоятельства, при которых происходили данные события. Прежде всего, как я уже отмечал, достоверно не установлено, что тот окрик, который слышал Петраков, каким-то образом касался именно Миронова и что последний побежал в сторону Шемберга именно в связи с этим окриком. У меня есть другая версия того, почему и в связи с чем побежал Миронов в сторону Шемберга. Эти выводы я делаю на основе тех доказательств, которые были получены в судебном разбирательстве.
Эти доказательства следующие. Миронов в течение 30-40 минут принимал все меры к тому, чтобы добраться до Шемберга для того, чтобы, по меньшей мере, подвергнуть его избиению. В тот момент, когда Миронов направлялся к своей машине, чтобы, по его словам, уехать домой, он действительно услышал голос Шемберга. Однако Шемберг обращался не к нему, а к своим подчиненным охранникам, ругая их за пассивное поведение и требуя задержать Миронова. Именно эти слова и его требование о задержании побудили Миронова развернуться и побежать в сторону Шемберга, который в тот момент был вполне доступным для Миронова, поскольку находился на внешней стороне подстанции и забор уже не являлся для Миронова препятствием. Логика поведения Миронова привела меня к убеждению в том, что он хорошо продумал все свои действия, и ему удалось почти полностью их реализовать. Поняв, что Шемберга ему не достать, пока тот находится за забором, Миронов решил выманить его за внешнюю сторону забора, понимая, что он не будет равнодушно смотреть, как ломают его машину. К этим действиям Миронова Шемберг действительно не остался равнодушным и крикнул ему: «Зачем пинаешь мою машину?!», после чего вышел за территорию подстанции. Миронов только этого и ждал.
