— Ваше сиятельство ожидают. Прикажете подавать ужин?
— Дорогой мой, я пришел сюда не для того, чтобы ужинать, как вы легко себе это можете представить. Доложите маркизе, что я здесь и горю нетерпением предстать перед нею.
Молодой человек подошел к окну, задернул немного плотнее драпри и ответил:
— Я доложу ее сиятельству. А пока, ужин готов, и если… впрочем, вашему сиятельству стоит только позвонить.
Он жестом указал на шелковый шнур от звонка, висевший по левую сторону камина, и поставил стул к столу, затем, поправив одну из свечей, юноша направился к двери и еще раз повторил:
— Будьте здесь, как дома, ваше сиятельство.
— С большим удовольствием.
— Приказывайте нам, что угодно.
— Я уже сделал это, доложите своей госпоже, что я здесь.
Юноша поклонился и вышел из комнаты. Гастон, взволнованный немного подобной встречей, но уверенный, что он скоро увидит маркизу, принялся ходить взад и вперед по комнате, при чем изредка бросал критический взгляд на себя в одно из многочисленных зеркал, украшавших комнату. Отражение в нем каждый раз наполняло гордостью его сердце, так как действительно он обладал лицом, заставлявшим биться не одно женское сердце в Венеции, но до сих пор он не обращал на это никакого внимания, так как все мысли и помыслы его были обращены на то, как бы лучше исполнить миссию, возложенную на него Бонапартом. Ему только что исполнилось тридцать лет, и лицо его носило еще совершенно юношеский облик, между тем как его шелковистые светлые волосы (со времен революции косы были уже не в моде) красиво обрамляли его высокий белый лоб. Глаза его были почти так же темны, как у леди Беатрисы, и вообще, что уже было замечено многими, оба они походили несколько друг на друга, так что можно было принять их за сестру и брата. У обоих были открытые красивые лица, которые невольно возбуждали к себе доверие. Гусарская форма, которую носил Гастон, также прекрасно оттеняла его свежий цвет лица, а короткий плащ делал еще более широкими его могучие плечи и выказывал стройные сильные ноги, привыкшие к тяжелой походной жизни. Это был человек, которого нельзя было не заметить, и, не лишенный известного самолюбия, как и все мужчины, он с удовольствием смотрел на свое отражение в зеркале и все больше удивлялся тому, почему маркиза заставляет его ждать так долго. Так прошло полчаса, наконец ему надоело ждать, и он позвонил; немедленно вслед за звонком в комнату вошел опять тот же молодой человек.
— Ну, — спросил его Гастон, — что же, доложили вы своей госпоже обо мне?
— Я не мог исполнить вашего приказания, ваше сиятельство; моя госпожа только что уехала во дворец Бурано к лорду Лоренцо.
Гастон стоял пораженный, но удивление его было смешано с известной дозой юмора.
— Ваша госпожа во дворце Бурано, но в таком случае зачем же вы заставляете меня ждать здесь?
Юноша опустил глаза и произнес нерешительно:
— Госпожа моя скоро вернется, ваше сиятельство.
— Хорошо, нечего сказать. Но разве ее задержат там так долго?
— Без сомнения, лорду, вероятно, о многом надо переговорить с ней.
— Но разве это все, что вам надо было мне сказать? Мне почему-то кажется, что вы что-то скрываете от меня.
Юноша сделал шаг вперед и, заглянув Гастону прямо в лицо, сказал:
— Маркиза желает, чтобы этот дом на время стал и вашим домом, ваше сиятельство.
Гастон откровенно рассмеялся. Если бы молодой человек сказал ему: «пожалуйста, возьмите дом «Духов» с собой и сохраните его на память о нас», — он не был бы больше удивлен. Можно ли было сделать более оригинальное предположение, чем то, чтобы он, посол генерала Бонапарта, ненавидимый всеми, оставался под итальянской кровлей? Но во всяком случае не пускаться же в рассуждения с лакеем, он только заметил ему:
— Пожалуйста, передайте мой привет маркизе и скажите, что я, к сожалению, не могу воспользоваться ее гостеприимством. Лучше, если бы она была откровенна со мной с самого начала. Пожалуйста, позовите мою гондолу.
Он взял свой плащ и свою шпагу, говоря это, и собирался выйти из комнаты, когда юноша проговорил тем же мягким и почтительным тоном:
— Значит, ваше сиятельство не прочитали письма?
Гастон остановился в изумлении и спросил:
— Какое письмо?
— Письмо от маркизы, ваше сиятельство, вот оно лежит на столе.
Он не видел его, хотя оно все время лежало на скатерти обеденного стола. Гастон порывисто схватил письмо, разорвал конверт и начал читать с лихорадочной поспешностью.
«В оправдание моего поступка, благодаря которому вас хитростью заманили в мой дом и приняли таким странным образом, я могу сказать только одно: я это сделала ради вашей личной безопасности и ради чести и спасения моего города, к которому я привязана всем сердцем. Так как настал час истины, я должна сказать вам прямо, что только в моем доме вы можете найти надежное убежище в эту ночь, только в нем одном вы найдете защиту от людей, которые ищут вашей смерти и решили сегодня ночью покончить с вами. Останьтесь в нем, милорд, заклинаю вас, пока не минует крайняя опасность и пока я не найду средств как-нибудь иначе добиться вашей безопасности. Если вы непременно хотите предупредить своих друзей о том, где вы находитесь, доверьтесь моим слугам и пошлите известие об этом, кому найдете нужным, помните только, что чем меньше людей будет знать об этом, тем более безопасно будет это убежище. Умоляю вас, милорд, уничтожьте это письмо, как только прочтете его. Я прибегла к помощи письма только оттого, что в данную минуту не могла поступить иначе, верьте моей бескорыстной преданности. Беатриса маркиза де Сан-Реми».
Первым движением Гастона по прочтении письма было сложить его аккуратно и немедленно сжечь на одной из свеч. Покончив с письмом и бросив пепел его в камин, он оглянулся и вспомнил, что не один в комнате, он увидел, что глаза юноши устремлены на него, но он прочел в них полное одобрение своему поступку и убедился из этого, что ему известно содержание письма. Тогда Гастон спросил его:
— Как вас зовут, юноша?
— Меня зовут Галла, Джиованни Галла, ваше сиятельство.
— Вы уже давно служите у ее сиятельства?
— С самого детства, синьор, я был с ней и во Франции.
— Значит, вы — верный слуга?
— Надеюсь, что я заслуживаю это название, синьор.
— Я вижу, что вы довольны моим поступком, друг Джиованни, не так ли?
— Это дело не касается меня, синьор, но, если хотите знать мое мнение, то вы поступили очень умно.
— Вы довольны, что я сжег письмо маркизы?
— Да, ваше сиятельство, нет писем, настолько драгоценных, чтобы уничтожение их не служило нам на пользу.
