говорилось о государе. Лубе писал: «О русском императоре говорят, что Он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский император Сам проводит Свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У Него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их Он трудится беспрестанно. Иной раз кажется, что что-либо забыто. Но Он все помнит. Например, в наше собеседование в Компьене у нас был интимный разговор о необходимости земельной реформы в России. Русский император заверял меня, что Он давно думает об этом. Когда реформа землеустройства была проведена, мне было сообщено об этом через посла, причем любезно вспомянут был наш разговор»[157]… «Под личиной робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце, непоколебимо верное, – заключал Лубе. – Он знает, куда идет и чего хочет».
Эта последовательность, это умение возвращаться к тому, что казалось «забыто», характерны были как для внутренней, так и для внешней политики императора Николая II. Он порою останавливался перед препятствиями, но не забывал своих целей.
Сознавая, как П. А. Столыпин, что России нужны долгие годы внутреннего и внешнего мира, государь был сильно озабочен ухудшением отношений с Германией. С начала 1909 г., после боснийского кризиса, враждебность к Германии резко проявлялась во всех кругах русского общества, за самыми малыми исключениями. В умеренно либеральных кругах большим успехом пользовалась унаследованная от славянофилов программа «Великой России» П. Б. Струве – идея русской гегемонии на Ближнем Востоке. Русское общество не учитывало, что осуществление этой программы вело к неизбежному столкновению с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. Но государю это было ясно. И он, принимая меры для укрепления новых связей – этой цели служила предпринятая им поездка в Италию осенью 1909 г. (свидание в Раккониджи), – не упускал из виду восстановления добрых отношений с Германией.
Министр иностранных дел А. П. Извольский, заключивший англо-русское соглашение 1907 г., приобрел, силою вещей, репутацию врага Германии. За это к нему относилась сочувственно думская оппозиция, столь враждебная к другим министрам. Сам А. П. Извольский также считал себя левее других членов кабинета, и несогласие с правительственным курсом по финляндскому вопросу побудило его летом 1910 г. снова просить государя об отставке[158]. На этот раз уход Извольского соответствовал и видам государя.
В середине августа 1910 г. государь со всею царской семьей выехал в Германию и провел там два с половиною месяца в замке Фридберге, в Гессене, на родине императрицы, в тихой деревенской обстановке. За все царствование государя это было наиболее длительное пребывание царской семьи за границей. За это время как раз скончался русский посол в Париже Нелидов, и 21 сентября на его место был назначен Извольский. Его преемником стал товарищ министра С. Д. Сазонов, свойственник П. А. Столыпина.
Государь не желал покидать Германии, не воспользовавшись случаем откровенно переговорить с императором Вильгельмом. Прусский посланник при гессенском дворе, Иениш, отмечает, что государь «несколько раз подчеркивал желание того, чтобы установился прежний тон дружеских отношений». Вильгельм II отнесся к этому несколько скептически. («Тон и желание теперь ни к чему – после Triple Entente и шести новых русских корпусов», пометил он на докладе Иениша.) В то же время германская газета Post – не особенно влиятельная – поместила высокомерную в отношении России статью, русские газеты не остались в долгу, и «атмосфера» казалась неблагоприятной. Тем не менее новый управляющий министерством иностранных дел С. Д. Сазонов прибыл в Германию по вызову государя, имел беседу с канцлером Бетман-Гольвегом, а вслед за тем состоялась и встреча монархов.
22 и 23 октября 1910 г., в Потсдаме, государь и Вильгельм II имели длинные политические беседы. Исходя из солидарности монархических интересов и отсутствия прямых объектов спора между Россией и Германией, оба императора взаимно обязались не поддерживать политики, направленной против интересов друг друга. Германия обещала не поощрять агрессивной австрийской политики на Балканах, Россия – не участвовать в каких-либо английских начинаниях против Германии. На Ближнем Востоке это означало поддержание status quo с разграничением торговых интересов в Персии, до пределов которой должны были проникнуть отроги еще только строившейся Багдадской железной дороги.
За беседами монархов последовал обмен мнений между министрами – Сазоновым и Бетман-Гольвегом. Государь на докладе Сазонова пометил: «Я считаю результат этих бесед весьма удовлетворительным». Со своей стороны и Вильгельм II высказывал радость по поводу того, что царь «так откровенно говорил с ним о политике».
Потсдамское свидание, однако, не восстановило в полной мере прежних дружественных отношений. Этому отчасти помешал следующий эпизод: когда Сазонов предложил письменно закрепить результат переговоров, Бетман-Гольвег составил проект, основные пункты которого гласили, что Австрия обещала не преследовать на Востоке «экспансионную политику», а Германия «не обещала и не намерена поддерживать подобную политику, если бы Австро-Венгрия к ней прибегла»; Россия со своей стороны заявляла, что «не обещала и не намерена поддерживать враждебную Германии политику Англии, если бы та повела таковую». Далее говорилось о status quo на Балканах, о стремлении локализировать конфликты и т. д.
Но С. Д. Сазонов стал возражать, что обязательства неравноценны: Германия дает обещание только в отношении Балкан, а России предлагается связать себя более общими обязательствами. Статс-секретарь Кидерлен телеграфировал послу Пурталэсу (21.XI): «Для нас обязательство в отношении Англии – альфа и омега всего соглашения». Государь нашел исход. Он поручил Сазонову заявить: его величество дал германскому императору твердое обещание не поддерживать антигерманскую политику Англии; германский император обещал не поощрять австрийскую экспансионную политику на Балканах. Это обещание монархов в глазах государя ценнее обмена письменными нотами. Его величество полагается на слово германского императора и ожидает, что ему поверят на слово.
При такой постановке вопроса германскому правительству, конечно, пришлось признать себя удовлетворенным. Но ему не нравился секретный характер этих обязательств. «Только не кланяйся мне на людях», – с некоторой горечью резюмировал Кидерлен словами песенки Гейне[159] содержание русского ответа. Тем не менее, когда германский канцлер в рейхстаге заявил, что в Потсдаме Германия и Россия обещали «не вступать в агрессивные комбинации друг против друга», русское правительство высказывало полное согласие с такой формулировкой.
Русская печать весьма холодно встретила Потсдамское соглашение. В Гос. думе П. Н. Милюков с неудовольствием говорил: «Это значит, что наши союзные соглашения перестали быть наступательными и остались только в оборонительной функции». («Ему хочется войны», – крикнул с места правый депутат П. Березовский)[160]. На самом деле франко-русский союз (с Англией вообще общих соглашений не было) являлся чисто оборонительным еще со времен императора Александра III; а французский министр иностранных дел Пишон, отвечая на запросы в палате, заверил, что Потсдамское свидание ни в какой мере не противоречит франко-русскому союзу. Англия, однако, была явно недовольна, и новый английский посол, сэр Джордж Бьюкенен, прибывший в С.-Петербург в октябре 1910 г., приложил немало усилий для
